Пока я растерянно проживал день за днем в доме Кобаяси, день экзаменов приближался, а я так и не решил, куда буду подавать документы. Я говорил, что пойду только в государственную школу, а родители настаивали, что лучше подстраховаться и подать заявление в частную. Да еще и Мицуру вмешался со своим «раз я собираюсь поступать на медицинский факультет со стипендией в следующем году, пусть Макото идет в частную школу», так что все совсем вышло из-под контроля.
Конечно, все переживали из-за моих оценок и успехов, и я понимал, что никто из близких не хотел, чтобы я пропустил год. Но, как ни крути, платить целую кучу денег за частную школу, где я проучусь всего пять месяцев, казалось мне сумасбродством.
Я долго отказывался обсуждать с родителями этот вопрос, но настало время, когда больше тянуть было нельзя.
Преподаватель, законные представители и обучающийся. Настал день, когда эта бюрократическая триада должна была определиться с выбором школы для вступительных экзаменов.
– Я знаю, что уже поздно, но график встреч с родителями и учителями наконец утвержден, и они начинаются со следующей недели. Можете плакать или возмущаться сколько угодно, но это ваш последний шанс. Надеюсь, все ваши законные представители явятся вовремя.
Савада объявил расписание встреч в понедельник, 14 декабря, на последнем классном часе. Через три дня начинались триместровые экзамены, а через неделю – зимние каникулы.
– У каждого студента будет пятнадцать минут. Много это или мало, решайте сами. Я составил график по вашим школьным номерам, но дня всего три. Поэтому сообщите, если ваши законные представители не смогут прийти в нужное время. Вызываю по одному.
И Савада, оглядывая класс, громко зачитал наши имена.
На моей распечатке его почерком было написано: «День 2, с 17:30 по 17:45». Мне предстояли не самые приятные пятнадцать минут, но и пусть. Однако больше меня встревожили загадочные слова Савады, с которыми он сунул мне распечатку:
– А, Кобаяси. С твоей матерью я уже обо всем договорился.
На его лице даже появилась улыбка. Но, заметив мой ошарашенный вид, он спешно сменил тему.
– Кстати, у учителя Амано есть к тебе дело.
– Какое дело?
– Зайди к нему после занятий. Он хочет тебе кое-что передать.
– Хорошо.
Интересно, что это.
Учитель Амано, который вел кружок рисования, был немногословным пожилым человеком, предпочитающим словам рисунки и раскадровки. Тем не менее порой он давал толковые советы, поэтому я втайне доверял ему. Мне не доводилось видеться с ним после того, как я бросил кружок. Так что же он хотел мне передать?
Весь в сомнениях после классного часа, я пошел в подсобку кабинета рисования, которая находилась рядом с самим кабинетом. Учитель Амано чаще всего пребывал там. Я несколько раз постучал, но ответа не было и никаких звуков оттуда я не слышал. Наверное, он в учительской.
Я махнул рукой и двинулся было дальше по коридору, но почему-то мне не хотелось уходить. Я повернул обратно и снова оказался у двери кабинета рисования.
Дразнящий запах масляных красок оживил меня. Будто неведомая сила провела меня через подсобку, и вот я уже стоял перед знакомым кабинетом рисования, однако не мог никого разглядеть через тусклое стекло. Кажется, в школе строго не рекомендовалось посещать кружки перед экзаменами. И от этой мысли мне вдруг сразу же полегчало.
Я воодушевленно открыл дверь.
В классе, который, по моим ожиданиям, должен был быть пуст, меня ждала необыкновенная сцена.
Кабинет, куда из-за толстых штор не проникали закатные солнечные лучи. В центре холодной и пустой комнаты стоял один-единственный деревянный мольберт. На мольберт был водружен холст. По его голубой поверхности я понял, что это за холст. Моя картина. Картина, которую начал Макото и продолжил я. Картина, которую я хотел дописать после экзаменов.
Перед голубой картиной застыла тень.
От этой тени прямо разило мраком и злобой – а вернее, от тюбика краски в ее руке.
Тюбик был без крышечки. Блестящая черная краска выглядывала из его горлышка. Рука медленно тянулась к холсту, чтобы покрыть всю голубую картину черным, и когда я увидел тень в профиль…
– Хирока?
Я позвал ее, не веря своим глазам.
Тень мигом обернулась.
Да, Хирока. Все еще держа тюбик у холста, она посмотрела на меня с ненавистью во взгляде.
– Что…
Что ты хочешь сделать с моей картиной, Хирока?
Я хотел спросить, но не мог. Взгляд Хироки был так мрачен, что меня вдруг охватила грусть.
Во мраке, который окутывал кабинет рисования, Хирока вдруг испугалась. Она испугалась самой себя, своей ненависти и злых умыслов по отношению к тому, чего она толком не понимала.