Не в силах поверить, я снова посмотрел на Сёко.
На ее щеках были следы сажи от угля, которым она делала наброски. Я вытянул руку и аккуратно стер их. Она тут же вздрогнула и съежилась. Мне так захотелось обнять ее, но я сдержался.
Малявка, которую не замечал Макото Кобаяси.
Эта малявка его и спасла…
– Постой, – сказал я, схватив ее за плечо. – Я скоро вернусь, только погоди.
– Ты куда?
– Неважно, только подожди. Я провожу тебя.
– Ладно…
– Да, да, только жди.
Кажется, Сёко что-то заподозрила, но я уже выбежал из кабинета рисования и помчался вперед. Я взбежал по мрачной лестнице в поиске совершенно пустынного места. Возбуждение переполняло меня, и только когда я открыл дверь с лестничной площадки на крышу, понял, что дождь уже ослабел. Гром и молнии прекратились.
А вспышки мерцали в моей голове.
15
Тончайшие шелковистые струи дождя беззвучно ложились на бетонную крышу. Тучи надо мной еще оставались тяжелыми, уже темнело. Спортплощадка внизу была окутана черным как смоль мраком.
Содрогаясь от холодного дождя, замерев между тьмой и мраком, я ждал его. Он должен был прийти. Он, с белым кружевным зонтиком в рюшах и ехидной ухмылкой на лице.
Наконец, со спины послышались шаги, и, оглянувшись, я увидел его. Пурапуру. С белым кружевным зонтиком в рюшах и неизменной ухмылкой на лице.
– Сколько раз я говорил, – встретив мой взгляд, сказал Пурапура и поднял зонтик повыше, – мы их сами не выбираем!
– Я понял, – сказал я с улыбкой. – Я понял, в чем была моя ошибка.
Пурапура кивнул.
Мы смотрели друг на друга сквозь пелену дождя.
И пока я глядел в его лазурные глаза, сердце мое постепенно успокоилось, и волнение улеглось.
И я решительно начал…
– Я совершил убийство.
Пурапура не изменился в лице.
– Я убил человека.
Он молчал.
– Я убил себя.
Тишина.
– Я хотел покончить с собой.
Прикусив губу, я закончил:
– Я – душа Макото Кобаяси, который покончил с собой.
И Пурапура вдруг швырнул зонтик высоко в небо и воскликнул:
– Бинго!
16
В этот миг пространство между небом и землей вмиг озарилось светом, таким ярким, что я зажмурился. Мое тело будто завертелось в водовороте, но я оставался спокойным и вспоминал.
Себя до самоубийства.
Потерянные воспоминания.
Четырнадцать лет жизни Макото Кобаяси.
Сколько себя помню, я всегда любил рисовать. И в то же время маленький я любил играть с друзьями на улице. Я был стеснительным, немного трусливым, но пользовался популярностью благодаря своим рисункам. Класса до четвертого-пятого дети толпились у моей парты на переменках. Я рисовал на бумажках героев манги или игр. Для меня это был золотой век.
Но к пятому классу тучи начали сгущаться. Одноклассники повзрослели, им больше не нужны были мои рисунки. Некоторые вежливо возвращали их мне со словами: «Спасибо, не надо». Мне же казалось, что они говорят: «Ты нам больше не нужен». И я стал утрачивать ощущение собственной ценности. Вдобавок я очень медленно рос, а низкорослые друзья вытягивались и обгоняли меня один за другим. Я ощущал себя певцом, который опускается в чартах все ниже и ниже.
К седьмому классу я уже достиг дна. Вначале стоило мне только что-то сказать, как один мальчик из компании, которая всегда держалась вместе, нарочно громко повторял: «Ну и зануда!», чтобы все вокруг смеялись. Постепенно все стали подражать ему и говорили: «Ну и зануда!» Я и так не был особо общительным, а после этого совсем потерял охоту болтать с кем-нибудь о пустяках. В это же время надо мной стали издеваться. По-настоящему. Все это уже прошло, но тем не менее даже теперь я не хотел об этом думать.
Спасали меня только семья и рисование.
Мицуру тоже меня задирал, зато родители баловали до безумия. Моя чересчур эмоциональная, но энергичная мать и всегда улыбчивый, доброжелательный отец. Только рядом с ними я мог вздохнуть спокойно.
В кружке рисования я забывал обо всем и предавался любимому занятию. Можно сказать, я и рисовал, чтобы забыть и погрузиться в любимое дело. Перерыв для души. Побег от обязанностей. Страстное хобби. И я даже не замечал Сёко, которая все время смотрела на меня.
В восьмом классе издеваться надо мной перестали, но среди новых одноклассников я ощущал себя не в своей тарелке. Теперь уже я избегал всех. Боялся, что только открою рот, как услышу: «Ну и зануда!» И потом все снова начнут надо мной издеваться. И никто их не остановит. Никто меня не спасет. Ни на кого нельзя положиться. Я не могу им доверять.