Вспомнив о Ду Ци, своем хорошем друге, Шан Сижуй проговорил с легкой улыбкой:
– Ну и славно, от снимков с седьмым молодым господином я отказываться не могу, прошу все их послать мне.
О цене он спрашивать не стал, сразу попросил отдать ему снимки. Однако репортеру Хуану по-прежнему было не по себе, и он нерешительно проговорил:
– К седьмому господину Ци эти снимки не имеют отношения, делает их особенными ваша, Шан-лаобань, слава. Вот почему коллега просит за них четыре золотых слитка, уж не знаю, что на это скажет Шан-лаобань…
От названной суммы у Шан Сижуя в ушах зазвенело, он переглянулся с Чэн Фэнтаем и изумленно воскликнул:
– Ему это что, приснилось? Чтобы мой с Ду Ци совместный снимок стоил четыре слитка золота! Слишком высокого он обо мне мнения!
Репортер Хуан поправил сползающие с переносицы очки и принялся ему растолковывать:
– Если бы на снимках были только вы с седьмым господином Ци, они столько бы не стоили. Однако на фотографиях есть один японец!
Шан Сижуй еще больше запутался:
– И что с того, что на них японец? Неужели Сюэ Чжичэн настолько знаменит? Я как-то выступал в резиденции князя Ци, когда он принимал у себя иностранных посланников, оттуда у меня имеется совместный снимок с членом императорской семьи Японии. И что в этом необыкновенного?
Поняв, что до Шан Сижуя невозможно достучаться, репортер заволновался больше прежнего и, рассудив, что Чэн Фэнтай как человек, привыкший жить по законам мира сурового, будет посообразительнее, повернулся к нему:
– Сколько человек пристально следят за Шан-лаобанем, готовы чуть что распустить слухи и запятнать его доброе имя? Буду откровенен с вами, уважаемые господа, он посмел назвать такую цену потому, что покупатель уже имеется. Шан-лаобань, чем меньше сейчас хлопот, тем лучше. Прислушайтесь к моему совету: вы хоть и потеряете деньги, зато беду отведете!
Хоть убейте, Шан Сижуй не мог представить, какую беду может на него навлечь обычный ужин в японском ресторане. Только страху наводят, смешно даже! Больше того, у Шан Сижуя возникло чувство, что его попросту шантажируют. К вымогательствам он был привычен: навещали его и самоназванные родственники, к дверям его дома волокли мертвецов, у него на глазах раздирали одежду – чего он только не повидал за эти годы! Что в сравнении с этим два каких-то несчастных снимка? Совершенно не тот уровень, и на подобные уловки он не поведется! К тому же, если так подумать, роль репортера Хуана в этой сделке также вызывает большие вопросы.
Опираясь на свой опыт, Шан Сижуй проговорил с тонкой улыбкой:
– Что ж, раз имеется уже покупатель, не стану мешать вашему коллеге наживаться на нем…
Чэн Фэнтай прервал его:
– Цену в четыре золотых слитка мы можем обсудить, но мне необходимо знать, кто покупатель.
Шан Сижуй вскинул подбородок:
– У меня нет денег!
Чэн Фэнтай ответил:
– За это я заплачу.
Шан Сижуй мигом огрызнулся:
– И откуда у тебя деньги? Все же заработано мной! А я говорю: денег нет!
Этот разговор ошеломил репортера Хуана, он взглянул на Чэн Фэнтая, по лицу которого прочитал: еще немного, и они с Шан Сижуем друг на друга набросятся с кулаками. Репортер поспешил записать свой номер телефона и с натянутой улыбкой проговорил:
– Если Шан-лаобань передумает, звоните мне. – И с этими словами улизнул.
Шан Сижуй с Чэн Фэнтаем так и застыли, сидя в полной тишине. Шан Сижуй покосился на Чэн Фэнтая, явно раскаиваясь в сказанном. Чэн Фэнтай разительно отличался от него, по внешнему виду его казалось, что он свободен от всяческих ограничений, однако упрямство и несговорчивость его не знали меры. Хоть одна фраза придется ему не по душе – и он готов бежать аж на край света, ступить на дорогу, ведущую в преисподнюю, а иначе доругались бы они со второй госпожой до того, чтобы жить отдельно? Шан Сижуй унизил его в присутствии постороннего, откуда ему знать, как далеко заведет Чэн Фэнтая его упрямство? А вдруг в порыве гнева он ввяжется в опасную для жизни сделку, чтобы раздобыть денег? Однако Шан Сижуй пусть и раскаивался, но все же так просто взять да извиниться не мог, вот и решил напасть первым. Найти к чему придраться и наброситься на Чэн Фэнтая, чтобы выставить его виноватым, а себя – правым.
Шан Сижуй поразмыслил как следует, а затем как вдруг отшвырнул хуцинь на диван напротив и прорычал:
– Впредь тебе запрещается совать нос в дела «грушевого сада»! Что ты вообще в этом понимаешь! Болван, что погнался за мошенником, да совсем скоро тебя от него и не отличить будет!
После этого рева Чэн Фэнтай долго ничего не отвечал. Шан Сижуй никаких слов больше не подготовил и, выпалив, что таилось у него на душе, почувствовал пустоту в груди, все его тело охватила слабость. Он поднял глаза и украдкой взглянул на Чэн Фэнтая. Тот только этого взгляда и ждал, повалил Шан Сижуя на диван, схватил и с глубокой ненавистью в голосе прошипел: