— На земле нет такой силы, что смогла бы скрыть тебя от меня, малыш.
У нее перехватывает дыхание, когда я наклоняюсь ближе.
— Убегай, Золушка, — тихо мурлычу я. — Убегай сколько хочешь. Но это ничего не изменит.
Мой рот снова опускается к ее уху, и она вздрагивает.
— Ты уже моя.
ГЛАВА 7
Ты уже моя.
Ноэль не отступает. Никогда. Даже на четверть. Никаких переговоров. Никаких компромиссов. Когда он оставляет нас, я не сомневаюсь, что он уходит не потому, что чувствует угрозу со стороны отца Джулианны или чего-бы то ни было ещё.
Он уходит, потому что сам так решил. Ведь даже без его присутствия здесь, мы оба знаем одно: он уже связал и привязал меня к себе. Я чувствую это даже тогда, когда он спокойно выходит из небольшого цветочного сада. Я ощущаю это все сильнее и сильнее, когда проходят секунды.
Я пошла за королем, и он это знает. И теперь он не остановится, пока не раздавит меня своим каблуком.
Я судорожно сглатываю, вздрагивая. Я перевожу взгляд с садовой дорожки, по которой Ноэль только что прошел в темноту вечера, на Брэддока МакКрида. Он холодно смотрит на меня, его огромная фигура обтягивает костюм, словно он профессиональный игрок в регби.
Отец Джулианы всегда был немного грубоватым, холодным и замкнутым... и это до того, как три года назад его бывшая жена и парень, с которым она изменяла, очень сильно подставили Брэддока. Возможно, его имя удалось спасти, и он восстанавливает свою империю. Но в его глазах все еще чувствуется холод. А челюсть напряглась еще сильнее.
— Я... сожалею об этом, — пробормотала я.
— Есть что-нибудь, о чем мне следует беспокоиться?
Я покачала головой.
— Нет, сэр.
— Элла.
Я приподнимаю бровь.
— Ты можешь не обращаться ко мне так. Ты уже не ребенок.
Я язвительно улыбаюсь.
— Я знаю.
— А Ноэль?
Я опускаю глаза. Брэддок тяжело вздыхает.
— Это твоя ошибка, Элла, — рычит он. — Ты полагаешь, что этот мир забыл, кто ты такая. Позволь мне сказать тебе, что это не так. Неважно, как сильно ты пала, насколько запятнанной они все тебя считают. Ты принадлежишь этому миру.
Я киваю.
— У тебя был выход. Ты была свободна. Твоя вторая ошибка, — ворчит он. — А что теперь?
Его рот сжимается.
— Теперь этот мир съест тебя заживо.
Через двадцать минут я еще раз поздравила Джулиану и Бастиана, пообещав, что в ближайшее время мы с ней встретимся, и поблагодарила их за прекрасный вечер. Затем я скрываюсь в тени у подъездной дорожки, уворачиваясь от парковщика и других выходящих гостей вечеринки, чтобы никто не понял, что на самом деле меня не ждет лимузин. Или даже автомобиль.
Я крадусь в темноте по полю на территории поместья, которым пользуется парковщик. Проскальзываю мимо припаркованных рядов гламурных и дорогих автомобилей класса люкс, принадлежащих другим гостям. Неожиданно распахивается дверца машины, и я поспешно забегаю за другую припаркованную машину, чтобы парковщик меня не увидел. Он отъезжает, чтобы подать автомобиль ожидающему гостю, и я вздрагиваю, прижимаясь к машине спиной.
Хмурюсь, пытаясь воспроизвести в памяти неприятную встречу с мужчиной, которого я ненавижу, к которой я оказалась неподготовленной.
Моя кровь бурлит.
Человек, которого я ненавижу, заставил мою кожу пульсировать жаром, а сердце сжаться, когда он прижал меня к стене.
Я нахмурилась, проклиная реакцию своего тела и отгоняя эти мысли. Я меняю каблуки на плоские туфли, которые взяла с собой. Затем встаю и поворачиваюсь, чтобы начать долгую прогулку в центр Суррея, чтобы успеть на поезд до Лондона.
Но тут мой взгляд падает на машину, за которой я только что пряталась: бордово-красный Mercedes-Benz Gullwing.
Мои глаза сужаются.
Этот автомобиль стоит полтора миллиона фунтов стерлингов, если его вообще можно найти в продаже. Это единственный в мире экземпляр бордово-красного цвета, изготовленный на заводе. И для его обслуживания требуется любящее прикосновение механика, живущего в Германии.
Откуда я все это знаю? Потому что эта машина раньше стояла на моей гребаной подъездной дорожке.
Она принадлежит Ноэлю Рэнсому.
Мои губы кривятся, и прежде чем я успеваю остановить себя, я отвожу правую руку назад и сильно бью туфлей, которую держу в ней, по капоту. Металл жалобно заскрипел, заводская бордово-красная краска откололась и потрескалась, когда каблук моей туфли вонзился в капот, как нож.
Черт.
Меня охватывает чувство холода, как у ребенка, который только что понял, что маркер, которым он рисовал на стене, — несмываемый. Я сглатываю и хватаюсь за туфлю, но она не сдвигается с места.