Так я осталась с ним. Он и его падчерицы от первого брака: Кора и Наоми, хотя Наоми, будучи старше, уже уехала в школу-интернат.
У меня был суперпапа. А потом мне достался злодей.
Ноэль был далеко не первым мужчиной, постучавшимся в дверь моей матери после смерти отца. Возможно, они охотились за ее красотой. Но чаще всего — за ее наследством, за их с отцом богатством. Но стоило появиться Ноэлю Рэнсому, как все остальные отступили. Он разорял, убивал, делал все, что ему было нужно, чтобы оказаться на самом верху и закрепить свои права на трон, на который он не имел ни малейшего права.
Я содрогаюсь, вспоминая тот день, когда мама впервые за два месяца вышла из своей комнаты в четыре часа утра, чтобы постучать в мою дверь и сказать мне со странной, неестественной улыбкой, что они с Ноэлем собираются пожениться.
Я помню, как кричала на нее и умоляла не делать этого. Помню, как она ошеломленно смотрела на меня, не понимая, почему я так реагирую, и как она вышла из комнаты, так же странно, как и вошла. Потом я помню, как Ноэль появился в дверном проеме, как его золотистые глаза молча смотрели на меня, прежде чем он закрыл дверь.
Они так и не дожили до дня свадьбы. Пожар забрал маму на три дня раньше.
Но, несмотря на это, Ноэль все отнял. Они так и не поженились, но уже подписали все: доверенность на наследство, доверенность на право управления имуществом, ее финансовые документы.
И самое страшное: полномочия на опекунство.
Надо мной.
Моя мать умерла, и я принадлежала Ноэлю.
Пока он мог это сделать.
Пока я не стала сопротивляться в ответ.
Но эту главу прошлого я не могу открыть. Буквально, не могу. Один из психиатров в Хемлок Эстейтс сказал мне, что мой разум просто не позволяет мне вспомнить ту ночь. По крайней мере, не в деталях.
Все, что я помню, — это крик, рвущийся из моего горла. Ощущение металла под моими пальцами. Прилив красной влаги, а затем воцарившуюся темноту.
Полицию, удерживающую меня, и прибывшую службу опеки. Ноэля, что холодно смотрит на меня из другого конца комнаты, повязку на его боку, которая сочится кровью, он качает головой в ответ на слова офицера.
Через день меня не было дома. Из дома, который я знала, меня отправили в исправительную школу Хемлок Эстейтс для «непутевой молодежи» из богатых семей. Юношеская тюрьма для людей с деньгами. Или, в моем случае, тех, у кого злой отчим украл все деньги и использовал их для заключения.
До того дня, когда мне исполнится восемнадцать и я смогу законно покинуть это место. А после этого?
Я исчезла.
Два с половиной года я искала себя в Лондоне, подрабатывая официанткой то тут, то там, пока не остановилась на двух работах: барменом у Гарри в «Туфельке» и обслуживала столики в шикарном кафе в Ноттинг-Хилле.
Именно там я столкнулась с Наоми, когда подошла к ее столику, чтобы сделать заказ, и растерялась, когда поняла, кто она такая.
Вот только она смотрела сквозь меня, даже не понимая, кто я такая. Конечно, мы с Наоми почти не проводили времени вместе, поскольку она старше меня на несколько лет и постоянно пропадала в школе. И даже когда мы иногда проводили выходные в одном доме, она не хотела иметь со мной ничего общего.
Кроме того, мне тогда было двенадцать лет. А может быть, все дело в том, что годы и злость настолько изменили меня, что я была для нее чужой. В любом случае, девушка посмотрела прямо на меня и, даже не моргнув глазом, заказала латте, а затем повернулась к своей подруге и стала жаловаться на то, что ей нужна новая домработница.
В тот день я поняла, как заставлю его заплатить за то, что он сделал.
Два дня спустя, надев парик брюнетки и очки в толстой оправе, с фальшивым резюме и вымышленным именем в руках, я подошла к дому, который у меня отняли, и устроилась на работу одной из его уборщиц.
Все для того, чтобы стать ближе.
Все для того, чтобы найти подходящий момент и способ снова вонзить в него лезвие. На этот раз окончательно.
Я сглатываю.
Только вот опять я его ранила, а не убила. И что еще хуже, он знает. Самым большим преимуществом, которое у меня было, была внезапность, а теперь от нее не осталось и следа.
Я погружаюсь под одеяло, прикусывая губу зубами, в то время как тревога все нарастает и нарастает внутри меня.
Ты уже моя.
Я вздрагиваю от того, как предательски, мятежно переосмысливаю те слова, которые он прорычал мне на ухо, и как мое тело отреагировало на них.
Не отвращением, ненавистью или страхом.