Джулианна вздохнула.
— Ладно, раз уж я знаю, что Бастиан потратит целых пять минут на то, чтобы написать какую-нибудь чертову торжественную речь для помолвки, достойную премии, из-за которой все будут рыдать и смеяться, и которая решит проблему мира или что-то в этом роде, я должна пойти и улучшить свою, или... что-то в этом роде.
Она улыбается мне, уголки ее губ изгибаются.
— Я так рада, что ты здесь, и что мы воссоединились, ты же знаешь?
— Я тоже очень рада, — усмехаюсь я, когда она прижимается ко мне и крепко обнимает меня.
— Хочешь, я сначала познакомлю тебя со всеми?
Я качаю головой.
— Нет, я сама. Сначала я собираюсь выпить немного шампанского. Жидкая храбрость и все такое.
Она усмехается.
— Они — веселая компания. Я думаю, ты впишешься к ним.
Я киваю, смеясь, когда она вытаскивает из своего декольте смятый листок бумаги и убегает. Повернувшись обратно к бару, я допиваю свой стакан, но не прошу еще один. Первый бокал помогает мне набраться смелости, чтобы быть здесь. А вот второй бокал — из смелой превратит меня в подвыпившую.
Вместо этого, поскольку я не очень-то готова к тому, чтобы подойти к столику, полному богатых, влиятельных, красивых незнакомцев, я просто задерживаюсь, наслаждаясь всей этой сценой и радуясь за свою вновь обретенную подругу.
— Ее собственный отчим.
Я напряглась. Сияние от шампанского и смеха с Джулианной мгновенно улетучивается. Согревающее чувство в моей груди твердеет и становится холодным. Мою кожу покалывает, когда я напрягаюсь.
— Не может быть, это не она...
— Это точно она. Это Элла Эшфорд.
Я не двигаюсь с места. Я просто застыла, холодно глядя на живую изгородь в саду напротив меня. Но краешком глаза я вижу, как две пожилые женщины, бормоча себе под нос, пристально смотрят на меня.
— Ее собственный отчим. Это чертово безумие.
— Разве ее не отправили в исправительную школу?
Я хочу убежать. Я хочу разорваться.
Он не мой гребаный отчим, хочу повернуться я и сказать им.
Он не отчим, и никогда им не был.
Я внезапно выхожу из оцепенения, поворачиваюсь и быстро иду мимо бара в темноту окружающих садов. Вечеринка затихает позади меня, и я дрожу, хватая ртом воздух и втягивая его в легкие. Я бегу дальше, огибая палатку с едой, на небольшую поляну посреди розария, и каждый дюйм моего тела дрожит.
Ноэль Рэнсом — не мой отчим. Они с моей матерью никогда не были женаты.
До того как она умерла.
Но это не помешало ему забрать все, а затем бросить меня гнить в яме на следующие четыре года.
Мое лицо исказилось, яростный гнев захлестнул меня, и я плотно зажмурила глаза. Я отчаянно жалею, что у меня нет свечи или зажигалки. Даже спички. Что-нибудь, что могло бы меня успокоить... удержать от взрыва.
Но потом я медленно делаю вдох. И затем, мягко улыбаюсь.
Я планирую, что годы борьбы с ним в тени принесут свои плоды. Он забрал у меня все и ушел. Но когда я заберу у него все?
Я буду рядом. Улыбаясь.
Убедившись, что он знает, что за этим всем стояла...
— Ты от меня прячешься, малыш?
Я почти кричу. И единственная причина, по которой я этого не делаю, заключается в том, что внезапный рык его голоса из тени пугает меня так сильно, что у меня перехватывает дыхание. Я поворачиваюсь, мое лицо бледнеет, глаза расширяются, когда я смотрю на самого дьявола, выходящего из тени.
Его золотистые глаза освещает тусклый свет газовой лампы. Его идеальные, жестокие губы кривятся, обнажая белоснежные зубы.
— Тебе следовало оставаться в тени.
ГЛАВА 2
Семь лет.
Прошло семь чертовых лет с тех пор, как я в последний раз встречался с ней лицом к лицу. В тот последний раз она была в наручниках и бушевала, а я был забинтован и в ярости.
Моя челюсть сжимается, когда я смотрю на нее. Конечно, она выросла. Ей... Господи, ей уже двадцать один. Высокая, стройная, красивая, как ее мать.
Я тихонько рычу, нахмурившись, глядя на нее.
На собственном опыте я знаю, что это порочная, смертоносная красота. Эти большие голубые глаза, мягкие черты лица и губы, как у кинозвезды, — воплощеннее невинности.
Между нами воцаряется тишина, когда мои глаза впиваются в ее. Сейчас, семь лет спустя, она стала жестче. Тогда в ее глазах была вызывающая искра ярости. Теперь они холодны и безжалостны. Это взгляд человека, который побывал в окопах и вернулся, чтобы больше никогда об этом не говорить.