— Я знаю, что ты живешь там. В его доме.
Черт.
— Послушай, — шипит она. — Я не знаю, может быть, это твой способ разыграть спектакль или что-то в этом роде, но проваливай оттуда.
Я хмурюсь.
— Спектакль?
— Не прикидывайся дурочкой, Элла! — бормочет она. — Я полагаю, что ты пробралась в мой дом...
— Который был моим...
— Больше. Нет.
Я напряглась.
— Полагаю, это было сделано, чтобы подобраться к моему отчиму?
Мои губы сжались.
Вроде того.
— И когда это провалилось, ты решила добраться до источника?
Я удивленно вскидываю бровь.
— Наоми, о чем, черт возьми, ты вообще говоришь...
— Не думай ни на секунду, что я или моя сестра будем стоять в стороне и смотреть, как ты забираешь то, что принадлежит нам!
Я смотрю на нее в полном недоумении. Я вижу, как ее глаза сужаются, а рот открывается, как будто она собирается снова наброситься на меня.
Но потом она останавливается. С любопытством смотрит на меня. И вдруг начинает смеяться.
— Вот это да!
— Наоми, я действительно не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь.
Она снова смеется — долгим, медленным, холодным смехом.
— Понятно, — пробормотала она, покачав головой. — Ух ты, это еще более жалкое зрелище, чем я себе представляла.
Ее губы изгибаются в насмешливой улыбке.
— Черт, Элла. Мне почти жаль тебя.
— Что ты...
— Ты понимаешь, что он поступает с тобой точно так же, как с твоей матерью?
Это похоже на пощечину, прямо по лицу. Шокирующее, ошеломляющее ощущение.
— Или как с моей? — прошипела она. — Он губит людей, Элла. Вот и все. Он. Уничтожает. Он разрушает, забирает, а остальное превращает в гребаный пепел.
Последнее слово она произносит с шипением, позволяя ему повиснуть в воздухе между нами, когда ее рот сжимается в тонкую линию.
— Воспринимай это буквально. Настолько серьезно, как мне известно, ты его когда-то восприняла.
Холодное ощущение ползет по позвоночнику.
— Ты знаешь, что я имею в виду, — шипит она. — Я знаю, что именно поэтому ты поступила с ним так. Ты с детства знала, на что он способен, Элла! Что он сделал!?
Я тону, проваливаясь в прошлое, туда, где горит огонь.
Где я просыпаюсь с криком, задыхаясь от дыма и пепла.
Где ее у меня отняли.
Ожоги на моей коже. Боль в сердце. Шок в его глазах. Его кровь на моих руках.
Наоми смотрит на меня, но я не вижу ее, как будто смотрю в дальний конец туннеля.
— Что, черт возьми, случилось с тобой, что ты забыла то, какой он монстр? — выплевывает она, прежде чем ее лицо искривляется в злобной усмешке.
— Или это член папочки Ноэля просто сводит тебя с ума...
Я с ревом бросаюсь на нее, чистая ярость и гнев взрываются во мне, когда я делаю рывок. Глаза Наоми расширяются, ее лицо белеет, когда она с криком отшатывается от меня.
И вдруг сильные руки хватают меня, оттаскивая от нее. Я бьюсь и брыкаюсь, но Наоми уже с ужасом смотрит на меня, прыгая в машину.
— Хватит, — ворчит Лиам и тащит меня к ожидающей машине, где я цепенею.
Он пристегивает меня, нахмурив брови. Потом мы едем обратно через весь город, к человеку, о котором я каким-то образом позволила себе забыть, что на самом деле он монстр.
Который теперь владеет мной, во всех смыслах. Всеми. Способами.
Он разрушает, забирает, а остальное превращает в гребаный пепел.
ГЛАВА 22
Семь лет назад...
Ярость захлестывает меня, когда я взбегаю по лестнице в дом. Входная дверь открывается прежде, чем я добираюсь до нее, и меня встречает потрясенное лицо Джессики, когда она отступает в сторону, чтобы пропустить меня внутрь.
— Элла, милая...
— Где он? — ядовито прошипела я, надвигаясь на нее, скривив верхнюю губу.
Ее лицо искажается от беспокойства и боли.
— Дорогая, скажи мне, что случилось...
— Все! — прорычала я, срывая голос, протискиваясь мимо нее, дико оглядывая едва знакомый мне дом, как будто я могла обнаружить этого ублюдка, притаившегося в углу.
— Элла...
— Все чертовски неправильно, Джесс! — Я задыхаюсь, слезы застилают мне глаза, когда я поворачиваюсь к ней.
— Так, где он, черт возьми, находится?!
Я знаю, что ярость направлена на нашу экономку. Я знаю это. Но сдерживающие стены, которые не давали моим эмоциям выплеснуться на пол, разрушаются. Гнев и ярость, всепоглощающая печаль и вопиющая несправедливость всего, что происходило в последние два месяца, разъедали эти баррикады. И теперь ничто не может помешать всему этому взорваться.