С юридической точки зрения, трастовый фонд, созданный для Наоми ее дерьмовым отцом Полом перед тем, как он ушел из их жизни, перешел под мое управление после смерти Матильды. И он останется под моим управлением до тех пор, пока Наоми не исполнится двадцать пять, когда она сможет решить, хочет ли она, чтобы я продолжал развивать его за счет инвестиций, или же она хочет забрать все сразу.
За исключением того, что четыре года назад Наоми вбила себе в голову, что ее ежемесячного пособия в триста тысяч фунтов из этого фонда недостаточно, и решила что это, должно быть, потому, что я пытаюсь ее обокрасть.
Поэтому она пригрозила подать на меня в суд.
Вместо этого мы заключили соглашение. Но не потому, что я волновался, и не потому, что я делал что-то плохое. Я урегулировал вопрос как способ возмездия.
Я отдал ей дом — дом Кассандры. По закону он был моим, и к тому моменту Элла разорвала — в буквальном смысле — все связи со мной. Поэтому я отдал его Наоми, договорившись, что увеличу ее пособие из траста, если смогу начать получать часть прибыли от инвестиций траста.
Наоми получила дополнительные деньги на походы по клубам и магазинам, а также дом, в который я больше никогда не хотел даже заходить. Тем временем я вывел ее деньги из относительно низкодоходного траста, в котором они находились, и начал на них зарабатывать, причем по-крупному. Прибыль от этого досталась мне.
Думаю, она уже догадалась, что я зарабатываю на этой сделке больше, чем она. Но ее это не волнует. Наоми смотрит на вещи в краткосрочной перспективе и только так, как это касается ее.
В этом ее проблема, и она навсегда останется ею: она — соплячка. Ей не нужно работать, и она знает, что ей никогда не понадобится. И она довольна тем, что живет бессмысленно всю свою жизнь.
— В последний и абсолютно, блять, последний раз, Наоми, — шиплю я резко, заставляя ее вздрогнуть. — Я не пытаюсь и не буду пытаться забрать твои деньги.
Она поджимает губы.
— Меня беспокоит, Ноэль, что девушка, которой ты явно не нравишься, — усмехается она... — Помнишь, как она тебя пырнула? Та, которую ты запер в исправительной школе?
Я немного улыбаюсь.
— Вместо этого она могла бы отправиться в тюрьму.
— Да, но та самая девушка теперь живет с тобой, и... не будем скрывать, мы оба знаем, что это нечто большее.
Я ничего не говорю, мои глаза сузились.
— Это меня беспокоит, Ноэль.
— Что ж, я ценю твое беспокойство, — саркастически говорю я.
Она закатывает глаза.
— Я имею в виду, что беспокоюсь о своих деньгах.
Я вздыхаю.
— С твоими деньгами все в порядке, Наоми. И у нас с Эллой есть договоренность, очень похожая на ту, что была у меня с Кассандрой...
— Прямо как тогда, да? — огрызается она. — Что ты собираешься отнять у Эллы? Ты уже забрал у нее все.
Мой рот сжимается.
У нас уже был такой разговор. Несмотря на все, что у нее есть, что было дано ей мной, Наоми предпочитает верить в то же самое, что и Оливер и другие, — что по какой-то безумной причине я почувствовал необходимость попытаться жениться на Кассандре Эшфорд, чтобы украсть ее деньги.
Я мог бы попытаться объяснить это, но... зачем вообще это делать.
— Ноэль...
— Твой фонд приносит мне больше денег, чем тебе, — огрызнулся я. — Поверь мне, всё чертовски хорошо. А мои отношения с Эллой — это мое личное дело. Это окончательно.
Мои ноздри раздуваются, когда я смотрю на нее.
— Думаю, мы закончили, — тонко прорычал я.
Наоми отпивает свой напиток, ставит стакан на стол и встает.
— В чем дело, Ноэль, — усмехается она. — Боишься, что я догадаюсь, что ты собираешься сделать с ней то же, что сделал с ее матерью?
— Достаточно.
— Что ты сделал и с моей матерью?!
— Убирайся, Наоми.
— С удовольствием, мать твою, — шипит она.
Она разворачивается и топает на каблуках по полу к двери. Но она останавливается, ее плечи напрягаются, когда она поворачивается и смотрит на меня.
— Женщины приходят в твою жизнь и не уходят. Не так ли, Ноэль? Элла знает об этом?
— Прощай, Наоми.
Она фыркает, разворачиваясь и распахивая дверь. Но затем она останавливается и холодно смотрит на меня.
— Раньше я ненавидела тебя, потому что знала, что ты никогда не любил мою мать. Я знала, что ты просто используешь ее.
Моя челюсть сжимается. Наоми тонко улыбается.
— Но знаешь, что заставило меня почувствовать себя лучше?
Ее губы кривятся.
— Я думаю, что и она никогда не любила тебя.
— Надеюсь, что нет, — тихо пробормотал я, когда Наоми стремительно выбежала. Я прищуриваюсь, глядя в стену, и медленно допиваю свой бурбон.