Она задыхается, прижимается к стене, сглатывает.
— Я ненавидел твою мать, — шиплю я. — За то, что она сделала.
Я закрываю глаза и качаю головой.
— Что моя мать вообще...
— Я вмешался, потому что Томас был моим лучшим другом, Элла, — задыхаюсь я. — И я никогда бы не причинил вреда его семье...
— Просто наложил на нее руки, да? — огрызнулась она. — Просто запер их в этой твоей больной игре, где ты шлепаешь их, заставляешь раздеваться и трахаться с тобой?! — Она кричит мне в лицо, вызывающе вздергивая подбородок, ее большие голубые глаза бушуют, как ураган.
— Это так, Ноэль!?
— Элла...
— Так вот как бы ты поступил с единственной дочерью своего лучшего друга...
— У моего лучшего друга никогда не было дочери! — Я оглушительно реву, ударяя ладонями по стене по обе стороны от нее.
Все вокруг замирает, и наступает полная тишина. Элла моргает, ее рот открывается и закрывается снова и снова, а цвет исчезает с ее лица.
— У него никогда не было дочери, — тихо шиплю я, когда мой взгляд встречается с ее взглядом. — Томас Эшфорд не был твоим отцом.
ГЛАВА 25
Двадцать два года назад...
Я ухмыляюсь, выключая двигатель.
— Томас, это не проблема. Я уже здесь, расслабься. Я возьму его и отправлю по факсу из кампуса, когда приду на занятия. Хорошо, я позвоню тебе. Постарайся насладиться Берлином.
Я вздыхаю и качаю головой, вытаскивая блютуз-наушник и оставляя его на приборной панели Porsche, когда выхожу из машины. Томас находится в Германии, на своих первых переговорах по крупным приобретениям для Фостера и Халма, финансовой группы, в которой он только что стал ведущим аналитиком.
В типичной для Томаса манере, он составляет личные дела на каждого человека из команды переговорщиков компании, которая вскоре будет приобретена. Что совершенно не входит в круг его обязанностей. Но Томас, как и все мы, играет, чтобы выиграть.
Сегодня он — двадцатитрехлетний ведущий аналитик одного из крупнейших хедж-фондов Великобритании. Завтра он покорит весь мир.
Вот только он лишь сейчас понял, что одно из досье — на вице-президента компании, с которым они сегодня садятся за стол переговоров, — случайно осталось дома. А Кассандра, его давняя подружка, которая, как мы все знаем, со дня на день получит титул «невеста», на несколько дней уехала в Борнмут со своим университетским историческим клубом.
Именно поэтому я здесь, на парковке у их дома в Кенсингтоне, чтобы спасти положение.
Я буквально вырос в доме семьи Эшфорд, а мой отец был их семейным тренером. Томас, по сути, мой брат, поэтому у меня есть код от их входной двери. Я ввожу его, вхожу внутрь и закрываю за собой дверь, после чего направляюсь по коридору в просторную кухню.
Я ухмыляюсь. Томас, возможно, будет корить себя за то, что забыл этот файл. Но он точно знает, где оставил его — вон там, слева от кофеварки на кухонном столе.
Я качаю головой, когда подхожу, чтобы взять его, пока что-то быстро меня не останавливает: пара кружевных трусиков сзади, лежащих на кухонном полу. Рядом с ними лежит черное коктейльное платье в сочетании с черным кружевным бюстгальтером в тон и туфлями на шпильках.
Я хмурюсь.
Они, конечно, принадлежат Кассандре. Но они оба — жуткие любители чистоты. Мысль о том, что она разбрасывает свою одежду по кухне, а потом оставляет ее там перед тем, как уехать на несколько дней, кажется... странной.
Но, неважно. Не мое дело. Я поворачиваюсь, чтобы взять папку, но затем снова останавливаюсь.
На стойке стоят два бокала для шампанского, почти пустые. Рядом с ними в небольшой луже воды стоит сама откупоренная бутылка.
Я смотрю на нее, пытаясь понять, что происходит, и тут слышу шаги и смех, доносящиеся по лестнице со второго этажа.
— Господи, как же мне нужен этот гребаный кофе! — хихикает мужской голос.
Я напрягаюсь.
Я знаю этот голос.
Мое зрение сужается, когда по коридору раздаются шаги. И вдруг на кухню вваливается Джеймс, старший брат Томаса, пристрастившийся к кокаину, бабник и идиот. При виде меня, прислонившегося к стойке, у него чуть не случается сердечный приступ.
— Мать твою!!! — почти кричит он, задыхаясь, когда его рука летит к сердцу.
Он бледнеет, когда мой холодный взгляд опускается на его не до конца застегнутую рубашку, растрепанные волосы и галстук, засунутый в карман.
Джеймс сглатывает, изображая улыбку на своем вспотевшем лице.
— Господи, Рэнсом, — прочищает он горло. — Ты до чертиков напугал...