— И да ладно, я знаю, что ты согласишься со мной, что эта задница не нужна такому ботанику, как мой брат...
Парень визжит, как маленькая девочка, когда мой кулак врезается ему в лицо, повалив его на землю.
— Ты ублюдок! — Он рыдает, стоя на коленях и держась за кровоточащую губу. Смотрит на меня снизу вверх с выражением человека, которого и близко не били по лицу так сильно, как он того заслуживает.
— Когда мой отец...
Я ударил его снова, повалив на землю с диким шипением на губах. Он вздрагивает, когда я склоняюсь над ним, хватая за воротник.
— Вот что произойдет, Джеймс, — мрачно произношу я. — Ты больше не живешь в Лондоне. Это понятно?
— Но я...
Мой кулак рассекает ему губу.
— Это понятно.
— Да! — всхлипывает он.
— Мне все равно, куда ты уедешь, но только не рядом с этим городом. Ты не будешь заглядывать в гости. Ты не придешь на рождественский ужин, блять. Ты не будешь звонить.
Мои глаза сузились до опасных щелей.
— Ты никогда, больше никогда не свяжешься с Кассандрой. Ты не будешь думать о ней.
Он плачет, его трясет, он охотно кивает на все, что я говорю.
— И Джеймс?
Я наклоняюсь ближе, ярость пульсирует в моих порах.
— Если я еще раз увижу тебя, я убью тебя.
Я толкаю его обратно через тротуар и плюю на него. Затем я поворачиваюсь, чтобы уйти.
— Ноэль! — Он рыдает мне вслед. — Ноэль! Пожалуйста! Ты собираешься сказать ему!? Ноэль, это сломает его, если ты это сделаешь! Ты знаешь это! Это уничтожит его!
Элла смотрит на меня, ее лицо — маска ненависти и ужаса.
Это не то, что ты думаешь.
Только это именно так и было.
И я это скрыл.
В своей жизни я совершал ужасные поступки. Я был жесток, холоден и безразличен. Я причинял боль и разрушал.
Но мое самое большое сожаление заключается в том, что я никогда не рассказывал Томасу ни о чем из этого. И все же, даже несмотря на мое самое большое сожаление, если бы я мог начать все сначала?
Я бы сделал то же самое. Потому что, как бы я ни ненавидел Джеймса Эшфорда, он был прав: если бы я рассказал Томасу, он был бы уничтожен.
Потому что он и так был слишком хорош для этого мира — слишком правильный. Слишком, блять, хороший. Никто из нас в «Королях и злодеях» не был прекрасным принцем, кроме Томаса. А как, блять, сказать Прекрасному Принцу, что его сказочная принцесса трахалась с его братом?
Как сказать ему, что его единственная дочь — не его?
Поначалу это было ужасное подозрение. Тем более что прошло совсем немного времени после возвращения Томаса из Берлина, а они с Кассандрой неожиданно ждали ребенка и обручились. Но это подозрение сидело и гноилось в моем сердце.
Оно росло каждый раз, когда я видел фотографии Эллы и сравнивал нос и скулы ее дяди.
Оно усилилось, когда Джеймс погиб под воздействием кокаина в автокатастрофе в Барселоне, когда Элле было три года, и я увидел, что Кассандра внезапно расслабилась и стала чаще улыбаться. Как будто с нее свалился груз.
Жизнь не давала нам покоя, и я видел своего друга не так часто, как хотелось бы. Но я заметил, что его жена нервно поглядывает на меня, когда я оказываюсь рядом. Я заметил, что меня стали приглашать в гости все реже и реже.
Когда Томас умер, я должен был узнать. Я не горжусь тем, что на поминках Томаса собрал в пакет образцы волос Эллы с ее расчески. Но я сделал то, что должен был. И через некоторое время после проведения теста ДНК я узнал то, о чем догадывался.
— Твой дядя, Джеймс, — тихо сказал я. — У него с твоей матерью был роман...
— Ложь! — Элла задыхается. — Все, что ты, блять, говоришь, это...!
— Пойдем со мной.
Я хватаю ее за руку и тащу за собой в свой кабинет. Она пытается выдернуть свою руку, но я усиливаю хватку, утягивая ее за собой, пока не распахиваю дверь и не вхожу внутрь.
Я оставляю ее в дверях, а сам подхожу к своему столу, набираю код на запертом ящике и рывком открываю его. Достаю маленький конверт — тот самый, который принесли к моей входной двери в тот ужасный день много лет назад, когда я получил доказательство.
Мои глаза завораживающе смотрят на ее сузившиеся, кипящие, недоверчивые глаза, когда я снова подхожу к ней и вкладываю конверт в ее руки.
— Прочти это.
Она смотрит на меня, ее лицо бледное, глаза горят гневом. Ее грудь вздымается и опускается при каждом тяжелом вдохе.
— Прочти, — прорычал я.
Она опускает глаза, вытаскивая сложенный лист бумаги из конверта с обратным адресом клиники ДНК. Я смотрю, и боль режет мое сердце, когда я вижу, как ее глаза перемещаются по буквам. Я вижу, как они расширяются и как ее рот в ужасе приоткрывается. Я наблюдаю, как ее рука взлетает ко рту, и вздрагиваю от сдавленного рыдания, когда она роняет письмо и пятится от меня.