Это возбуждает.
— Какого черта я должна это сливать?! Ты думаешь, я хочу, чтобы по всем новостям передавали, что я замужем за тобой?! Ты находишься в опасной близости от того, чтобы оскорбить меня...
— Я понял! — прорычал я. — Я хочу знать имена всех, кому ты об этом рассказала.
Она усмехается.
— Ты уже знаешь одного человека, которому я рассказала. И ты заставил ее подписать чертов договор о неразглашении.
Мои глаза сузились.
— И все же, похоже, твоя подружка-барменша не выдержала и решила продать эту историю...
— Да пошел ты! — взрывается она. — Ты хоть понимаешь, насколько это оскорбительно, ты, мудак из элитного общества? Гарри никому не рассказывала. Я готова поставить на это свою жизнь.
Мои губы кривятся.
— Если она это сделала, я отберу все грязные пинтовые стаканы, которые у нее есть.
— Ты — засранец, — прошипела она. — А вашему величеству не приходило в голову, что, может быть, это кто-то из ваших людей продал эту историю в новости?
— Этого не может быть.
Она закатывает глаза.
— Помешанный на контроле, это вполне возможно. Поверь мне.
— Список людей, работающих у меня, которые знают о нашей договоренности, осведомлены о гораздо более интересных аспектах моей личной и деловой жизни. Более того, каждому из них я готов доверить свою жизнь, и именно поэтому они знают об этом. Не стоит сомневаться. Я даже могу перечислить кто знает: Лиам, мой начальник службы безопасности. Льюис, мой адвокат, который в любом случае связан адвокатской тайной...
— Ты не думаешь, что твой дворецкий и экономка хоть немного догадываются о том, что происходит между нами?
Я вздохнул.
— Как я уже сказал, всем, кто посвящен в эту информацию, я готов доверить свою жизнь. Кевину и Розмари в том числе.
— Розмари раньше работала на Принца.
— Ну вот, кто тут у нас из элитного общества.
Она усмехнулась.
— Что возвращает нас к Гарриет...
— Да пошел ты.
Она поворачивается и направляется к двери.
— Стоять.
Мой голос гремит по комнате. Элла застывает, замирает, как будто я схватил ее за толстовку и дернул. Я вижу, как она дрожит, даже если пытается это скрыть. Я вижу, как у нее перехватывает дыхание. И когда она оглядывается через плечо, чтобы свирепо посмотреть на меня, даже сквозь насмешливую раздражительность я вижу, как горят ее щеки. То, как ее глаза блестят от возбуждения.
Точно так же я знаю, что если бы она была обнажена передо мной, я бы увидел, как затрепетали и затвердели ее соски, превратившись в маленькие вершинки. Я знаю, что увидел бы, как при слабом свете блестит влага между ее бедер.
Потому что при всей своей дерзости, при всех своих провокациях и маленьких актах бунтарства, при всем своем неповиновении Элле нравится мой контроль.
Мои приказы.
Мое господство над ней.
Потому что в глубине души, даже если это пугает ее и даже если все ее представления о себе как об ангеле-мстителе разбиваются?
Элле нравится подчиняться мне. На самом деле, на первобытном, физическом и сексуальном уровне она жаждет этого.
Ее глаза сверкают голубым огнем, щеки пылают розовым румянцем, когда она прикусывает нижнюю губу.
— Повернись, — рычу я.
Она сглатывает, колеблясь, желая побороть желание подчиниться, но не в силах противостоять этому порыву внутри. Элла вздрагивает, поворачиваясь ко мне лицом.
Моя челюсть сжимается. А член набухает, когда она вызывающе смотрит на меня в ответ. Я поднимаю руку, подзывая ее двумя пальцами.
— Иди сюда.
Ее лицо пылает. Зубы впиваются в нижнюю губу, и она слегка извивается.
— Нет.
Забава с оттенком раздражения кривит уголки моих губ.
— Я сказал, иди. Сюда.
— Иди к черту, Ноэль...
— Пытаешься вывести меня, чтобы я перегнул тебя через подлокотник того дивана и трахнул?
Ее глаза расширились, рот приоткрылся. Жар поднимается от ее щек вниз по шее, к видневшейся под капюшоном толстовки коже.
Она хнычет.
И это — моя погибель.
Я иду к ней, моя кровь превращается в жидкий огонь. Острая потребность наказать ее и почувствовать, как она кончает из-за меня, захлестывает меня, как наркотик, которого мне никогда не будет достаточно. Когда я останавливаюсь перед ней, нависая над девушкой, прожигая ее взглядом, мне требуется все, что у меня есть, чтобы просто не наклонить ее прямо здесь, на полу, и не вытрахать из нее все это упрямство.
— Я задал тебе вопрос, — мрачно пробормотал я.