Ли Янь испуганно воскликнула:
– Барышня У, моя сестра не берет плату за защиту, ты…
– Это все, что у меня есть и что не боится огня, – ответила У Чучу.
Чжоу Фэй быстро посмотрела на нее: выходит, У Чучу догадалась, что вещь, которую Цю Тяньцзи как безумный разыскивал в Хуажуне, была как-то связана с ней!
В глазах барышни У блеснули слезы, но она быстро сморгнула их.
– Я… правда ничего не знаю… об этом… «Слиянии… неба и моря», – робко произнесла она, останавливаясь почти после каждого слова, – и понимаю… что у тебя сейчас важные дела. Возможно, ты не захочешь обременять себя этими безделушками… но я могу доверять только тебе.
Ли Янь ничего не знала об их приключениях и недоуменно моргала, а Чжоу Фэй все поняла. Она завернула вещи У Чучу в шелковый платок, спрятала в складки одежды и кивнула:
– Спасибо. Можешь быть спокойна: я сохраню их. Ценой своей жизни.
Чжоу Фэй уже собиралась уходить, как ее окликнули:
– Постой, Фэй! Мне нужно тебе кое-что сказать!
Обернувшись, она увидела Ма Цзили. Вечно улыбающийся распорядитель из храма Горных Вершин вдруг стал хмурым и даже не ответил на поклоны столпившихся вокруг юных учеников.
– Что, дядюшка Ма, решили идти с нами? – удивилась Чжоу Фэй.
– Знал бы, что так выйдет, ни за что бы не взял тебя с собой, – сказал он укоризненно, оставив вопрос без внимания.
Чжоу Фэй удивленно вскинула бровь.
– Раз старейшины решили, мне нечего добавить, – озабоченно продолжил Ма Цзили. – Фэй, помнишь мои слова?
Языком молоть он любил. Чжоу Фэй пришлось напрячь память, чтобы понять, что именно из его болтовни она должна была запомнить, и неуверенно пробормотала:
– Э-э… помню. В храме Горных Вершин вы говорили «быть достойными Неба, земли…»
– Не это, – нахмурившись, перебил он. – На днях я рассказывал тебе о своем покойном отце. Уже забыла?
Чжоу Фэй на мгновение задумалась, затем, поправив растрепанные волосы, усмехнулась:
– А, вспомнила. Что-то о том, что если все станут опорными столбами, костер разводить будет нечем, да?
Вокруг все замерли.
Чжоу Фэй, едва получившая именную бирку, смогла дать отпор самой Коу Дань – неважно, силой или хитростью. Уж если она годится лишь на растопку, то что говорить об остальных? Обладай Ма Цзили выдающимися способностями, он бы вряд ли так и остался в храме Горных Вершин принимать у вчерашних учеников экзамен. Оттого и столь громкие слова из его уст, несмотря на возраст и опыт, звучали неуместно.
Но Чжоу Фэй не обиделась. Она повидала немало талантов: Дуань Цзюнян, Цзи Юньчэнь и другие. Все они прославились еще в юности, и что с ними стало? Выходит, участи столбов не позавидуешь, дрова так дрова.
– Дядюшка Ма, как же без дров? – спокойно сказала она. – Крышу держать, конечно, важно, но опорные столбы плохо горят: логово врага ими не подожжешь. А разве я не за этим иду?
– Да какие из тебя дрова? – покачал головой Ма Цзили. – Дрова спокойно гниют в поленнице и не жалуются. Фэй, ты выросла на моих глазах, и я не могу смотреть, как ты губишь себя. Послушай старейшину Линя, уходи поскорее… Многие даровитые мастера гибнут из-за своей безрассудной храбрости. Она же погубила и моего отца…
– И моего деда, – добавила Чжоу Фэй.
Ма Цзили замер.
– Благодарю вас, дядюшка Ма. Вы правы, но не только ваш отец погиб из-за безрассудной храбрости. И не только мой дед: дядя, Меч Гор и Рек двадцать лет назад… разве их не постигла та же участь? Отдать жизнь за благое дело – далеко не худший исход! – Чжоу Фэй с нарочито важным видом поклонилась Ма Цзили как младшая старшему.
Когда Фэй, пробираясь сквозь дебри сомнений и трудностей, наконец отбросила лень и своенравие, она перестала быть той капризной девочкой, что когда-то дулась на мать. Ма Цзили смутно уловил в ней что-то знакомое – тень Ли Чжэна в молодости. Лишь когда она слегка вскидывала брови и приподнимала в улыбке уголки губ, в ней еще угадывались свойственные юности дерзость и заносчивость.
– К тому же вовсе необязательно, что умру именно я, – сказала Чжоу Фэй. – Если понадобится подкрепление, на вас вся надежда, дядюшка Ма. Берегите себя.
Она ушла, даже не оглянувшись. У юных учеников, прослышавших, что на Сорок восемь крепостей напали люди самозванца, кровь кипела – им тоже хотелось поскорее ринуться в бой. Но Чжао Цюшэн строго-настрого запретил им покидать заставу, что вызвало у юнцов, раздосадованных собственным бездействием и бессилием, бурю негодования. Только вот никто из них так и не осмелился лично явиться в зал старейшин с прошением.