Прогнав сестру, Ли Шэн ненадолго задержался у двери. Он оперся о косяк и, отвернувшись от света, спрятал лицо в тени, будто набирался сил переступить через себя.
– Клинок у тебя хороший, – выпалил наконец он.
Чжоу Фэй опешила, решив, что он говорит о Весенних Горах, на языке сразу завертелось привычное «если нравится – забирай». Но, опомнившись, она все же не решилась расставаться с мечом, и слова так и не сорвались с губ.
– Твои способности в боевых искусствах во многом превосходят мои, – неожиданно продолжил Ли Шэн. – Все эти годы я из последних сил пытался догнать тебя, но так и не смог. Я никогда с этим не смирюсь.
Чжоу Фэй потеряла дар речи, а Ли Янь из-за двери уставилась на брата так, словно призрака увидела: обе даже забеспокоились единодушно, не съел ли он какую отраву. Ли Шэн же только раздраженно махнул рукой, пытаясь избавиться от пристальных взглядов, как от назойливых мух.
– Но, если разобраться, от недовольства нет толку. Единственное, что действительно помогает, – совершенствование, – бросил он. – Но не слишком-то радуйся моим словам. Да, сейчас ты впереди, но кто знает, что будет через десять или двадцать лет.
Высказав разом все, что годами копилось у него на душе, он хоть и почувствовал некое облегчение, но в то же время испытал такой стыд, словно разделся при всех догола. Последние слова слетели с его уст слишком быстро, как птицы, вырвавшиеся из клетки, – не удержать. Ли Шэн больше не мог оставаться, резко развернулся и ушел, не дав Чжоу Фэй даже возможности ответить. И Ли Янь тут же испарилась, опасаясь, что брат непременно придушит ее за то, что она услышала слишком много.
Раненая Чжоу Фэй осталась наедине с осенним двором и печально обменивалась взглядами с распахнутой дверью, которую бестолковые родственнички даже закрыть не удосужились. От ветра с улицы стало зябко. Делать нечего: пришлось, собрав последние силы, опереться на клинок, как на трость, и медленно ковылять к двери.
Откуда-то послышалась музыка. Флейта, на которой играли, никуда не годилась: высокие ноты не брала, до низких недотягивала, а в переходах и вовсе сипела. Но музыкант явно знал толк в своем деле – не зря он славился своими похабными песенками – и даже с самым грубым инструментом мог сотворить чудо. Играя на убогой дудочке, сделанной на скорую руку, он умудрялся придать мелодии своеобразное тщеславное обаяние.
С трудом держась за дверной косяк, Чжоу Фэй подняла глаза. Се Юнь сидел на дереве, непринужденно облокотившись о покачивающуюся на ветру гибкую ветку. Вид у него был совершенно беззаботный.
Фэй дождалась, пока он закончит, и спросила:
– Что это за мелодия?
– «В башне – разлуки разлуки печаль…», – напел Се Юнь. – Столько раз слышала ее в пути, а все спрашиваешь?
Чжоу Фэй задумалась. Это действительно был отрывок из «Башни разлуки», но если у других музыкантов она больше походила на скорбный плач, то в исполнении Се Юня звучала на удивление бодро, местами даже легкомысленно: получалось не «разлуки печаль», а «уйди, не мешай» какое-то. Вот Фэй и не узнала.
Юноша с улыбкой посмотрел на нее:
– Я пришел проведать тебя. Барышня, позволишь войти в твои покои?
– Не позволю, – ответила Чжоу Фэй.
Услышав запрет, Се Юнь рывком спрыгнул с дерева, игриво поправил рукава и с напускной почтительностью поклонился:
– Эх, в последнее время я плохо слышу: слова так и пролетают мимо ушей. Но раз уж ты так настойчиво приглашаешь, я не смею отказать. Благодарю, благодарю!
Чжоу Фэй открыла рот, чтобы возразить, но слова комом застряли в горле, пока Се Юнь под ее «гостеприимным» взглядом с важным видом вошел в комнату, по пути ловко выхватив у Фэй клинок и поймав ее саму за запястье. Он бережно подвел ее к кровати и начал хозяйничать как у себя дома:
– Ты ложись, ложись. Столько всего пережили, а ты все у дверей меня встречаешь.
Наглость его все же знала границы: сохранив остатки приличий, разглядывать комнату он не стал. Хотя, по правде сказать, в столь скромных покоях и смотреть-то было не на что.
Чжоу Фэй молча наблюдала за ним и вдруг поняла одну забавную особенность: чем больше сомнений терзало его душу, чем сильнее он переживал, тем больше дурачился и нарочно выставлял напоказ свое бесстыдство. Зато когда он был спокоен и расслаблен, из его уст иногда можно было услышать вполне дельные вещи.
– Что смотришь? – Се Юнь почувствовал на себе ее взгляд. – Ты же знаешь: я настолько красив, что за любование придется платить.
– Денег нет, – ответила Чжоу Фэй. – Можешь полюбоваться мной.