Ли Цзиньжун достала первое, что попалось под руку, – «Великое учение». От бумаги веяло мудростью… и сыростью. Страницы были испещрены знакомым почерком: казалось, заметок было больше, чем самого текста. Глава Ли не сдержала улыбки. Отложив книгу в сторону, она сняла с полки несколько бамбуковых трубок с другими свитками, провела по ней рукой и, нащупав что-то, надавила – доска, щелкнув, отскочила, открыв взору потайной отсек с непримечательным деревянным ящичком, который, казалось, не доставали так долго, что он почти сросся со стеной.
Ли Цзиньжун небрежно закатала рукава и, не боясь испачкаться, вытащила ящик. От одного вида этой пыльной рухляди старину Юя хватил бы удар, но глава Ли, осмотрев свое сокровище со всех сторон, осталась вполне довольна: уголки немного подгнили от влажности, но стенки все еще были целы. Отлично сохранился!
Заржавевшие петли со скрипом распались, едва она толкнула крышку. Но внутри не оказалось ни сокровищ, ни рукописей с сокровенными знаниями – столько усилий, чтобы спрятать всего лишь груду каких-то безделушек.
На самом верху лежала выцветшая тонкая курточка. Ткань – с цветочным узором, плечи – узкие: она подошла бы разве что девочке лет тринадцати. Ли Цзиньжун провела пальцами по затвердевшим складкам. Ткань отсырела и стала липкой, сгибы словно окаменели – не разгладить.
Женщина склонила голову набок, рассматривая вещицу, – на нее вдруг нахлынули воспоминания, такие же отсыревшие и покрытые пылью, как весь этот ящик…
– Я кое-что не понимаю в «Клинке, рассека… – девчонка нахально вломилась в комнату, но запнулась на полуслове. – Пап, а ты что это делаешь?
Легендарный Клинок Юга даже головы не поднял, щелкнул пальцами, и нитка оборвалась как раз у основания иглы. Ли Чжэн внимательно осмотрел созданное им произведение швейного искусства и небрежно бросил дочери:
– Лови!
Юная барышня Ли никогда не позволяла себе расслабиться. Даже если в тебя летит всего лишь кусок ткани, это не повод усыплять бдительность. Девочка осторожно отступила на два шага, заняла боевую стойку и ловко поймала подарок. Ли Чжэн изготовил для нее яркую курточку с цветочным узором: скроена она была ладно и сшита добротно – строчка к строчке. Роскошным сие изделие вряд ли можно было назвать, но достойным – вполне. И цвет, и размер – видно было, что одежду сшили именно для нее.
Ли Цзиньжун на мгновение обомлела, затем все лицо ее вспыхнуло. Она считала себя уже достаточно взрослой, а от мысли, что отец до сих пор шьет для нее одежду, ей стало стыдно.
– Ну вот, ты опять… – зашипела она в ярости. – Если мне понадобится новая куртка, неужели я сама не смогу сшить?!
– Посмотри на свои рукава: короткие, едва локти прикрывают, а ты и не думаешь браться за иголку, – фыркнул Ли Чжэн и принялся ворчать. – Совсем взрослая стала, а такая неряха. Не пойму, в кого только? Как же мне тебя замуж-то выдавать? Эх… Примерь, если что – принеси, поправлю. Цзиньжун, послушай папу…
Его нравоучения могли длиться вечно.
Ли Цзиньжун отложила старую куртку в сторону, и уголки ее губ приподнялись в нежной улыбке. Какие бы легенды ни ходили о Клинке Юга, в ее памяти Ли Чжэн навсегда остался неторопливым, болтливым чудаком. И ведь ворчал все время только на нее – видимо, брат обладал куда более покладистым нравом. Ли Цзиньжун даже подозревала, что иногда отец нарочно придирался к ней, дабы пуститься в бесконечные разглагольствования… Когда же ему удавалось вывести ее из себя, отец выглядел так, будто совершил великий подвиг, и удалялся с довольной улыбкой. А она, глупая, каждый раз попадалась на его уловки.
Глава Ли считала, что только в этом дочь и была на нее похожа: что бы Чжоу Фэй ни задумала, мыслями никогда ни с кем не делилась и вела себя как дикарка. Однако рассуждала она куда сложнее и глубже, чем сама глава Ли в молодости. В остальном же Фэй больше напоминала Чжоу Итана, вот только грубая выросла и невоспитанная – непонятно в кого.
Хотя Ли Цзиньжун редко хвалила младших вслух, в душе она признавала: и гибкость Ли Шэна, и прямолинейность Чжоу Фэй намного лучше, чем ее избалованность, с детства привитая Ли Чжэном. Но талант семьи Ли к боевым искусствам, похоже, ни один из детей так и не унаследовал. В цзянху признают лишь победителей, но то, как высоко поднимется человек, порой зависит не только от его умения обращаться с оружием.