– Это она для тебя старается. Гляди, какая искусница.
Мужун Цзинхэ осмотрел мешочек и рассмеялся:
– Я бы сказал – какая безвкусица.
Принц кинул мешочек в стоящую рядом жаровню, и его в мгновение ока охватили языки пламени.
Мужун Цзинхэ взглянул на ошеломленную Мэй Линь, которая не сводила глаз с жаровни, и равнодушно сказал:
– Я бы с такой вещицей не смог появиться на людях. Не нужно их делать.
Полы в покоях подогревались, поэтому жаровня была не нужна, но Мэй Линь попросила Цин Яня специально принести ее сюда, чтобы иногда можно было запечь батат.
Когда мешочек полетел в огонь, Мэй Линь тут же подумала: зря она попросила поставить здесь жаровню. Затем ее мысли перенеслись к Муе Ломэй. Если бы та не выхватила мешочек, Мужун Цзинхэ не стал бы кидать его в огонь, даже если бы он ему не понравился. И Мэй Линь оставила бы его себе.
Девушка почувствовала, как внутри закипает гнев, еще когда Муе Ломэй только появилась на пороге. Сейчас от этих мыслей ярость становилась все сильнее, сердце болезненно сжалось, а в голове стало пусто. Хотелось выплеснуть чувства наружу.
Раздалось два шлепка. Очнулась Мэй Линь от острой боли – горели щеки и лоб. Она поняла, что упала на пол, а по лицу ее струится что-то холодное.
Непонятно, когда Мужун Цзинхэ успел встать со стула, но он стоял, заслонив собой Муе Ломэй. Его лицо пылало от злости, а взгляд был ледяным. Из-за плеча его выглядывала Муе Ломэй – левая щека покраснела, в глазах недоумение.
Наверное, Мэй Линь во время приступа гнева ударила Муе Ломэй, а за это Мужун Цзинхэ ударил ее саму. Пожалуй, так и было… Да, так и было.
– Вон! Не попадайся больше мне на глаза! – Мужун Цзинхэ указал на дверь, тут же повернулся к ней спиной и с жалостливыми глазами бросился к Муе Ломэй.
Мэй Линь не думала, что сможет улыбнуться в этой ситуации, но все-таки улыбнулась – так, что губам и лбу стало еще больнее. Когда она поднялась, у нее потемнело в глазах. Девушка ухватилась за какой-то предмет, чтобы не упасть, немного подождала и, придя в себя, медленно направилась к выходу. Позади звучали нежные слова утешения, адресованные другой женщине. И что удивительно, в сердце Мэй Линь не было печали. Казалось, все силы разом покинули ее тело. Ноги подкашивались.
– Цин Янь, живо к лекарю! – откуда-то издалека раздался голос Мужун Цзинхэ, полный боли и тревоги.
У Мэй Линь зазвенело в ушах, и, не заметив под ногами пустоты, она оступилась и полетела головой вниз.
В лицо девушке ударил холодный ветер со снегом, глаза застелило снежной пеленой, и она больше ничего не видела. Руки ее инстинктивно искали какую-то опору, но потом она протерла глаза – и не увидела вокруг ничего, кроме белой мглы. Видимо, пытаться бессмысленно. Она зажмурилась и провалилась во тьму.
Пульсирующая головная боль не давала покоя даже во сне. Сквозь закрытые веки пробивался тусклый мерцающий свет. Кто-то рядом говорил, но слов было не разобрать. Затем на лицо капнуло что-то холодное и потекло по вискам. Стало больно – она содрогнулась всем телом и резко открыла глаза.
Первое, что увидела Мэй Линь, это бесстрастное лицо Цин Яня. Тот, заметив, что она пришла в себя, растерялся, а затем несколько смущенно покосился на фарфоровый пузырек у себя в руке. Он случайно плеснул слишком много средства на лицо – знал, как сильно оно жжется.
Но его смущение длилось недолго, и вскоре он обрел свой обычный бесстрастный вид.
– Поживи у лекаря и лучше никуда не ходи, – тихо сказал он и вроде бы собирался уйти, но замешкался. – Рабам нужно просто терпеть. Ты сегодня поступила опрометчиво. Если бы господин не… – Но он не договорил, развернулся и вышел.
Мэй Линь проводила Цин Яня взглядом, а потом уставилась на старую поперечную балку с облупившейся краской. Наверное, Плешивый сейчас во внешних покоях – как обычно, греется у огня и посасывает трубку.
Подумав о словах Цин Яня, она невольно усмехнулась. Да, не зря он напомнил, что, как бы высоко ни ценил их Мужун Цзинхэ, они все-таки обыкновенные рабы. Нужно просто терпеть. А требовать ничего нельзя.
Мэй Линь понимала, что, если бы Мужун Цзинхэ не дал ей пощечину, Муе Ломэй выхватила бы меч. А может, ее постигло бы куда более суровое наказание.
Только холод в его глазах оказался страшнее любого меча. Сердце Мэй Линь покрылось льдом и, наверное, уже никогда не согреется.
Получается, он сердился на нее – ведь она подняла руку на дорогую ему женщину. Стоит ли сейчас благодарить его за то, что в порыве ярости он все же подумал о защите Мэй Линь?