Когда мы подъехали к Олд-Пост-Оффис-Роуд, мама, Джуди и множество, множество собак Джуди уже ждали нас. И я внезапно, задним числом, мысленно согласился с Джас в том, что ей стоило остаться дома, потому что это будет невыносимо.
– Люк, mon caneton! – Мама поспешила к машине, чтобы заключить меня в объятия в истинно французском стиле с поцелуями в обе щеки. – И Оливер, а ты, должно быть, Ясмин.
– Джасмин, – поправил Оливер.
– Джас, – поправил я.
– Ага, – сказала Джас.
– Привет! – крикнула Джуди с порога. – Спустилась бы, пожала руки и все такое, но дело в том, что мне просто в падлу.
Мама осуждающе посмотрела на своего гетероплатонического спутника жизни.
– Джуди, тебе было не в падлу дойти до самой двери. Почему бы не сделать над собой усилие, не пройти еще пару шагов и не поприветствовать наших гостей как полагается?
– Ну, что сказать, – сегодня у меня совершенно особый уровень падлючести, и никакие припадки не заставят меня передумать.
– Не могла бы ты, пожалуйста, – взмолился я, – перестать склонять корень «падл» во всех вариациях. Джас подумает, что вы невероятно странные.
– Я уверена, Жас не возражает. – Мама произнесла имя Джас с мягким «Ж» в начале и «С» на конце, отчего оно прозвучало официально на двенадцать процентов круче. – Правда, Жас?
– Я в порядке, – пробормотала Джас. Это было такое «Я в порядке», которое могло означать что угодно: от «Я действительно в порядке» до «Я в шести секундах от полного, мать его, нервного срыва».
Однако это сыграло маме на руку.
– Вот видишь. Она в порядке. Она говорит, что в порядке. Джуди может быть в падлу сколько ей влезет.
– Рада это слышать, – сказала Джуди. – А теперь давайте, заходите внутрь. Как говаривал мой бывший муж, снаружи достаточно холодно, чтобы отморозить сиськи картонной монахине.
Я был так близок к тому, чтобы потребовать ответа, кто, черт возьми, был этот муж и в каком именно контексте он это сказал, но поскольку на улице действительно было достаточно холодно, чтобы отморозить сиськи картонной монахине, я не хотел торчать там дольше, чем было необходимо.
Оказавшись внутри, мы устроились в гостиной, где Джас подчеркнуто поздоровалась с каждым членом семьи, у которого было больше двух ног. Думаю, она, вероятно, задумала это как оскорбление, но если таков был план, она выбрала ужасную стратегию, по крайней мере, в том, что касалось Джуди.
– Прекрасные девочки, не так ли? – спросила она. Это не было вопросом. – Вот эта – Эжени. Она сентиментальная и тупая как пробка, но в глубине души абсолютная прелесть.
Джас прошептала собаке тихое: «Привет, Эжени», но в остальном игнорировала всех присутствующих.
– Ну что ж. – Мама хлопнула в ладоши, внезапно перейдя к делу. – Кто голоден?
– О нет, – попытался я, – мы забыли, что ты готовишь, и только что поужинали.
Оливер одарил меня взглядом «веди-себя-прилично».
– Люсьен дразнится, Одиль. Полагаю, ты снова приготовила свое фирменное карри?
– Ну разумеется. – Мама выглядела злорадно-счастливой. – Я же знаю, как это важно для вас обоих.
– Мы ждали этого всю неделю, – сказал Оливер. Хуже всего было то, что он даже не особо врал. Ну, он врал насчет части «мы». Но у Оливера развилась мазохистская привязанность к маминому фирменному карри. Думаю, оно заставляло его чувствовать себя частью семьи.
И все же я свирепо посмотрел на него.
– Оливер. Мы вместе уже пять лет. Ты можешь перестать притворяться, что тебе нравится мамино фирменное карри. Это дерьмо, и мы все знаем, что это дерьмо.
Джас оторвала взгляд от собак.
– Как так получается, что ему можно так говорить, а мне нельзя?
– Тебе можно так говорить, – напомнил я ей. – Ты мне постоянно говоришь, что я дерьмо.
Губы Оливера сжались в тонкую полоску.
– Или, что равнозначно, вам обоим нельзя так говорить, и мы все должны быть вежливы и благодарны Одиль за то, что она принимает нас сегодня вечером.
– Не волнуйся, Оливер, – сказала ему мама. – Я знаю, что на самом деле он любит мое фирменное карри.
– Я не люблю.
– Тогда почему, – спросила мама с педантичным триумфом, более подходящим кому-то в десять раз младше нее, – ты всегда приезжаешь именно в вечер фирменного карри?
Я краешком сознания понимал, что Джас все это время молчала, но старался не гадать, что это значило.
– Традиция. И глубокая ненависть к себе.
– Что ж, что бы вы там ни думали, я собираюсь продолжать готовить фирменное карри точно так же, как делала это всегда, хотя, если кто-то желает помочь мне на кухне, милости прошу.
Я – пас. Как и Оливер. Ему потребовалась пара лет, но в конце концов он сумел преодолеть свои инстинкты хорошего гостя и оставить маму совершать гастрономические преступления в одиночестве. Что обернулось к лучшему для всех нас.