– Это не твое.
Что, по крайней мере, было неопровержимым фактом. И спорить с этим Джас было уже сложнее. Сложнее, но не невозможно.
– Все в порядке? – спросил я, заглянув в дверь маминой спальни.
Поначалу меня так увлекло зрелище моего парня, препирающегося с нашей приемной дочерью, что на все остальное внимания почти не оставалось. Но когда я перестал просто заглядывать в комнату и вошел целиком, меня словно с размаху пнули в лицо сапогом, сшитым из чувств.
Дело не в том, что я никогда не бывал в маминой спальне. Все детство, которое я помню, прошло в этом доме, и бывали ночи – когда я болел, или не мог уснуть, или просто хотел кровать побольше, я спал тут. Но по-настоящему я не бывал здесь взрослым. Как человек, способный воспринимать маму – хотя бы отчасти – как живого человека со своей собственной жизнью и болью. И я не был готов к тому, насколько это окажется другим.
Несколько мгновений я не мог ни делать, ни думать ничего. Просто стоял и смотрел. По-настоящему смотрел – впервые. На диски на стене – несколько золотых, еще со времен до папы, один платиновый за «Welcome Ghosts». На фотографии на комоде – все из ее молодости. Везде свет, и толпы, и музыка. И все – вот где настоящий удар под дых – сделаны тогда, когда она была моложе меня. Значительно моложе. Моложе, чем был я, когда познакомился с Оливером.
И тут до меня дошло: это была вовсе не мамина комната. Это была комната Одиль. Место, куда Одиль О’Доннелл удалилась, чтобы у Люка О’Доннелла было что-то, отдаленно напоминающее нормальную жизнь. А потом я также понял, что именно сюда Джас пришла без спроса. И что предмет, который она требовала от Оливера вернуть – это была гитара моей мамы.
– Простите, – произнес я, – какого хрена?
Взгляд Оливера ставил мне десять из десяти за чувства и два из десяти за исполнение.
Джас смотрела на меня снизу вверх с такой горечью, которую обычно приберегала для Оливера. Это было неприятно сразу по двум причинам. Потом добавилась третья – чувство вины за одну из первых двух.
– Я просто хотела попробовать, – пробормотала она.
Я смотрел на нее в ответ, смутно осознавая, что веду себя не лучшим образом, но понятия не имея, как это исправить.
– Это мамина вещь. Ее не берут без спроса.
Джас даже не взглянула на меня – и это молчаливое «не взглянула» ощущалось как намеренный выпад.
– Ладно, извини.
– Не надо мне «ладно, извини», – оборвал я. – Я знаю, что означает «ладно, извини».
– Джасмин, – ровно произнес Оливер. – Мы не…
Но договорить ему не дали: с финальным – и каким-то еще более выразительным, чем прежде – «да идите вы», Джас вышла из маминой комнаты и затопала вниз по лестнице.
Мы с Оливером пошли следом – Оливер сначала бережно положил мамину гитару обратно на кровать. Когда мы догнали Джас у входной двери, стало ясно, что она собиралась вовсе уйти из дома, но была перехвачена мамой и Джуди.
– Куда ты, chérie? – спрашивала мама.
Джас ответила универсальным пожатием плеч.
– Куда бы ни шла, – добавила Джуди, – по ночам вокруг много извращенцев. Возьми собаку. И, пожалуй, пистолет.
Может, мне показалось, но я готов поклясться, что Джас при этих словах оживилась.
– Джуди, – произнес Оливер своим лучшим голосом главного взрослого в комнате. – Пожалуйста, не пытайтесь вооружить нашу приемную дочь.
– И вообще, – добавил я, все еще гораздо ближе к авторитарному режиму, чем мне было комфортно, – ты никуда не идешь.
Рука Джас лежала на двери.
– Что-то случилось? – спросила мама. Это был не совсем вопрос. Вернее, вопрос, но не о том, случилось ли что-то, а о том, что именно случилось.
– Мы нашли Джасмин в твоей спальне, – объяснил Оливер.
– С твоей гитарой, – добавил я. По какой-то причине именно это задевало меня сильнее всего.
Мама посмотрела на Джас так, как смотрела на меня столько раз на протяжении многих лет. Взгляд, который говорил: ты облажалась, мы все знаем, что ты облажалась, но мы все, что есть друг у друга, и поэтому я буду любить тебя несмотря ни на что.
– Это правда, Джас?
Джас опустила голову. – Да. – И затем, совершенно без какого-либо повода, добавила вполне искреннее: – Прости.
Я почти обиделся. Перед нами с Оливером она никогда не извинялась так быстро. По крайней мере, когда это было всерьез.
– Знаешь, – добавила мама, – если бы ты спросила, я бы разрешила.
Джас пробормотала еще одно извинение.
– Она хорошо играет? – спросила мама меня и Оливера, а когда ни у кого из нас не нашлось ничего похожего на ответ, обратилась к Джас: – Ты хорошо играешь?
Даже по меркам Джас ее ответ был крайне уклончивым. Что-то вроде медленного подергивания плечом и едва заметного мотания головой, плюс еле слышный звук, который человек, крайне преданный делу благожелательного истолкования подростковых сигналов, мог бы расшифровать как «не знаю».