– Мы не застряли с тобой.
Джас выдохнула что-то, что можно было при желании назвать смешком.
– Правда. Вы можете сдать меня обратно когда угодно.
– И мы не хотим сдавать тебя обратно.
На ничтожную долю секунды Джас посмотрела на меня с откровенной ненавистью.
– О, вы святые.
Это я решил тактично проигнорировать. Если уж на то пошло, я искренне не считал, что Джас обязана быть мне и Оливеру благодарна за то, что мы – если использовать технически и юридически корректный термин – о ней заботимся.
Но проблема в том, что, если ты не даешь Джас той реакции, которую она ищет, – снова повисает тишина. На этот раз она не прерывалась. Мы доели молча, сели в машину, и я повез нас домой.
По дороге я заглох дважды. Джас и на это ничего не сказала.
– Я все равно считаю, что должен что-то сказать, – повторил Оливер, когда вечером вернулся домой и я ввел его в курс дела.
– Что сказать? – спросил я. – Не хочу говорить «ты мне не доверяешь?», но… ты думаешь, у тебя есть какое-то волшебное слово, которого я не нашел?
Оливер смутился. Я знал, что он любил думать о себе, как о человеке, высоко оценивающем других. А это значит, что столкновение с тем фактом, что его высокое мнение о других иногда – лишь иногда – подразумевало невысказанное «но не настолько, как я, разумеется» было для него некоторым ударом.
– Конечно нет, – немного слукавил он. – Просто…
– Она знает, что сделала плохую вещь. Знает, что нам не нравится, что она это сделала. Ее отстранили из-за этой плохой вещи. Что еще?
У меня было неприятное ощущение, что Оливер сдерживает недовольную гримасу.
– Это было очень плохое действие.
– Да. Она ударила человека. Но ее очень серьезно спровоцировали.
– Судя по тому, что ты рассказал, – напомнил Оливер, – она ударила девочку головой о стол. Это не подростковые шалости. Это тревожный уровень насилия.
Я оперся бедром о кухонный стол.
– Ладно, но что ты хочешь ей сказать? «Привет, Джасмин, я просто хочу сообщить тебе, что меня беспокоит твоя потенциальная опасность для окружающих»?
– Может, мы могли бы… – У Оливера, кажется, пересыхало во рту. – Предложить ей взглянуть на ситуацию с точки зрения Триш?
– Триш сказала, что это из-за Джас ее мать пыталась покончить с собой, – заметил я. – Какая точка зрения могла бы сделать это нормальным?
– Та, с которой голова Триш познакомилась со столом? – мягко заметил Оливер. – Я не говорю, что нужно искать виноватых. Я говорю о восстановительном подходе.
Мои собственные губы сжались.
– Восстановительный подход предполагает написание какого-нибудь письма?
– Это несмешно.
– Как насчет, – попробовал я, – что бы мы ни решили – решим потом. Школа все равно захочет участвовать, и для… – я мысленно стиснул зубы и употребил взрослое воспитательское имя, – для Джасмин, наверное, лучше, если мы будем работать с ними, а не… ну, знаешь, не против них, но и не с ними?
– Ортогонально им? – предложил Оливер.
– Именно.
Оливер кивнул: «ты привел весомый аргумент, я это признаю». – Хорошо, вернемся к этому, когда получим возможность поговорить со школой.
– В понедельник у нас встреча, – сказал я. Джас предупреждала, что будет много встреч. Но следующей так скоро я не ожидал.
– Хорошо. – Оливер снова кивнул. – Главное, чтобы Джасмин понимала, что это наказание, а не каникулы.
Я посмотрел на него с беспомощным видом. Не сексуальным видом беспомощности и не романтическим. Просто беспомощным.
– Оливер, я абсолютно уверен, что пребывание с нами она каникулами не считает.
– Что ты имеешь в виду? – спросил он чуть резче, чем обычно.
– Я имею в виду, – сказал я, – что она просто очень скучает по маме.
– Ее мать была халатна.
Это, строго говоря, было правдой. И в том состоянии, в каком сейчас находился Оливер, именно строгая правда была единственным языком, который он еще был способен воспринимать. Но эта история не укладывалась в рамки строгой правды. Она была запутанной, сложной, била и по сердцу, и по голове. Историей о том, что семья может одновременно причинять боль, быть самым важным в жизни – и не переставать быть самым важным, несмотря ни на что. Я видел это. Видел совершенно ясно. А Оливер – нет. Или не позволял себе увидеть. Но я не сомневался: в глубине души он понимал это не хуже меня.
Значит, мне нужно было ему напомнить. Значит, нужно было влезть… в это. Не до конца. Но дальше, чем мне хотелось бы. Я сглотнул, глубоко вдохнул и произнес так спокойно и «не-ища-скандала», как только мог:
– Ты, значит, совсем не скучаешь по отцу?
Оливер напрягся.
– Это совершенно другая ситуация. Я знаю, что мои родители были не идеальны, но дело никогда не доходило до вмешательства государства.