– Да пошел ты нахуй, эгоистичный, самовлюбленный, заблуждающийся, великовозрастный подросток! Ты вообще понимаешь, что годишься мне в отцы?
– Да. А ты ведешь себя как мой сын.
Я был уверен, что он считал это убийственным аргументом.
– Что, руковожу благотворительной организацией по защите жуков? Да, это моя работа. Ты вообще хоть представляешь, чем я занимаюсь?
– Мужик. – В голосе Сэйнта было столько разочарования, будто он действительно имел право его испытывать. – А я-то думал, ты клевый.
Я рассмеялся ему в лицо.
– Боже мой. Ты серьезно пытаешься давить на меня авторитетом сверстников? Мы не сверстники. И ты – пэр. Но это не одно и то же.
– Ты же знаешь, что я не верю в наследственные привилегии, – ответил Сэйнт.
Предсказуемо. Настолько предсказуемо, что я мог бы провести весь этот бессмысленный спор у себя в голове без его участия.
Я уже открыл рот, чтобы ответить, но остановился. А смысл? Я не слишком хорошо знал музыку Мокроты, но эту песню знал прекрасно. Всегда находились люди – такие как Сэйнт, такие как старина Джон Флеминг, – которые настолько были поглощены собственным эго, что любой упрек воспринимали исключительно как подпитку для него. И оказалось удивительно освобождающим наконец применить этот урок на практике. Сказать себе, что кто-то просто не стоит затраченных усилий. И действительно в это поверить.
– Да пошел ты, нахуй, Сэйнт. – Я повернулся к нему спиной. – Ты меня заебал.
Наверное, не стоило ожидать от Сэйнта особого самоуважения. Человек, который способен совершенно серьезно орать: «Не смей от меня уходить!», когда от него уходят, вряд ли им отличается. Но он продолжал орать, а я продолжал идти, чувствуя, как сердце колотится все быстрее, а ноги сами прибавляют шаг.
Блядь.
Правда заключалась в том, что мне было нечего терять. Сэйнт продолжал швырять игрушки из коляски, а если я продолжу каждый раз их поднимать и возвращать ему, единственное, что получу взамен, – это плюшевым медведем по морде.
Но все равно – блядь.
Вот и все. Даже если «НАВОЗЖ-Фест» все-таки состоится, НАВОЗЖ не доживет до конца года. И что тогда будет с Алексом, Барбарой, Рисом и доктором Фэрклаф? Что будет с британской популяцией Trypocopris vernalis и вересковыми пустошами, почва которых так и останется неаэрированной?
Что будет со мной?
Глава 32
Кстати, Банбери. Я был в Банбери. С определенной точки зрения это оказалось довольно удачным обстоятельством, потому что там все-таки была железнодорожная станция, и я смог – в конечном итоге, за неприлично большие деньги и с неприличным количеством пересадок – добраться обратно до Лондона, а оттуда пересесть на ночной автобус и доехать домой.
В целом же я был довольно горд собой за то, что не развалился на части окончательно. Ни по дороге домой, ни на следующий день. На следующий день после того, как послал Сэйнта нахуй, сказал ему, что его никто не любит, и что он меня заебал. В поезде я немного поплакал, но в остальном держался чрезвычайно зрело, разумно и целеустремленно.
Моими ближайшими задачами после Великого Бана были: найти нового хедлайнера для моего безнадежного рок-фестиваля, успеть домой к доставке продуктов из Окадо, отвезти Джас на встречу по поводу ее временного исключения из школы, а затем сразу после этого – на урок гитары в Суррей.
Поиск хедлайнера для фестиваля без бюджета и без публики шел примерно так же хорошо, как и можно было ожидать. Заказ из Окадо, напротив, прошел немного лучше ожидаемого, то есть они действительно привезли то, что мы заказали, а не случайную хрень, которую невозможно использовать и которую они упорно называют «необходимой заменой».
В итоге школьная встреча оказалась самой спокойной частью дня. Джас сказала все, что должна была сказать, а мне показалось, что я довольно удачно балансировал между «отстаивать ее интересы» и «не подрывать сам процесс». Было решено внести некоторые изменения в ее индивидуальный образовательный план, а еще обсуждалось участие школьного психолога, чтобы Джас и Триш могли пройти через дисциплинарную процедуру в более конструктивном формате. В общем, мне показалось, что мы отделались довольно легко.
Хотя Джас все-таки настояла, чтобы по дороге к маме мы заехали в супермаркет.
– Больше я это ебаное карри есть не собираюсь, – заявила она, проводя через кассу самообслуживания бутылку тайского рыбного соуса и упаковку куриных грудок.
– Особое карри, – сказал я, – это многолетняя традиция семьи О’Доннелл.
– Это дерьмо.
– Традиционное дерьмо.
Джас начала складывать покупки в пакет.
– Значит, заведем новую традицию.