– И, разумеется, мы тоже рады за малыша Джея, – добавила Бридж, которая была психологически неспособна не попытаться увидеть хотя бы крупицу чужой правоты. – Но ты иногда бываешь немного…
К моему ужасу, она бросила в мою сторону откровенный взгляд «помоги».
– Немножко… подавляющим? – предложил я, намереваясь аккуратно перебросить мяч через сетку и лишь потом осознав, что на самом деле швырнул гранату.
– Подавляющим?! – возмутился Джеймс Ройс-Ройс.
– Не хочу показаться мудаком, Люк, – добавил второй Джеймс Ройс-Ройс, – но такое слово ты явно не в том смысле употребил.
Мне не стоило открывать рот. Потому что это неизбежно приводило к образованию лагерей. А как только люди разбивались на лагеря, все было кончено.
– Люк просто хочет сказать, – вмешалась Бридж, окончательно сделав раскол необратимым, – что я не единственная, кто это заметил. И не единственная, кого это задевает.
Джеймс Ройс-Ройс посмотрел на меня с выражением глубочайшего предательства.
– Это правда, Люк?
Я показал пальцами что-то вроде «самую капельку».
– Ну надо же… – На миг он выглядел по-настоящему задетым. – От нее я еще мог такого ожидать. Но я думал, что уж ты-то, как гей, поймешь.
И вот мы добрались до карты «плохого гея». Прекрасно.
– Эй, погоди. Это нечестно.
– И еще раз повторю, – сказал Том, глядя исподлобья, – лично я сейчас чувствую себя чертовски вычеркнутым из разговора.
– Я просто хотел сказать, – начал Джеймс Ройс-Ройс, а если уж что-то и способно окончательно добить спор, так это фраза «я просто хотел сказать», потому что ничего хорошего после нее никогда не следует, – что вам стоит посмотреть на это с нашей стороны. Приемное родительство, конечно, совсем другая история, но нам обоим пришлось пройти через бесконечные проверки, допросы и доказательства собственной состоятельности только ради того, чтобы получить то, что гетеро… – он осекся на полуслове, – разнополые пары воспринимают как нечто само собой разумеющееся.
Последняя секунда лингвистической коррекции ничуть не смягчила Тома, но он хотя бы отступил в свою обычную молчаливую ярость. Бридж же, для которой сама мысль о том, что кто-то может расстроиться, была почти невыносимой, выглядела так, будто вот-вот расплачется от смеси обиды, сочувствия и общей печали по поводу устройства мироздания.
А еще здесь же была Дженнифер, которая сидела очень тихо. И Питер сказал – совершенно очевидно от ее имени:
– Джеймс, дружище, поверь мне, далеко не все гетеросексуальные люди воспринимают наличие детей как нечто само собой разумеющееся.
Мне хотелось бы думать, что на месте Джеймса я справился бы лучше. Но кого я пытался обмануть? Я бы уже рассыпался на части. Особенно учитывая, что лагеря к этому моменту окончательно оформились в конфигурацию «Джеймс и Джеймс» против «буквально всех остальных».
Поэтому, если смотреть объективно, он вполне мог сказать что-нибудь и похуже, чем:
– Прости, Питер, но это все-таки совсем не одно и то же.
Ладно. Возможно, не намного хуже.
– Изви. Ни. Те. Меня. Блядь, – произнесла Дженнифер голосом настолько медленным и осторожным, что ярость и боль в нем почти можно было не заметить. – Хотите поговорить о проверках, ковырянии в личной жизни и бесконечных анкетах? Хотите поговорить о том, каково это – когда тебя заставляют чувствовать себя неполноценной?
– Ты не должна чувствовать себя неполноценной только потому, что не используешь собственное тело как инкубатор, – вмешалась Аманда.
Думаю, Аманда пыталась ее поддержать, но Дженнифер услышала совсем другое.
– Ну, как бы там ни было, именно так я себя и чувствую.
– И это какая-то долбанутая хрень.
Будем справедливы: Аманда имела в виду, что долбануто устроено общество. Но, опять же, Дженнифер услышала совсем другое.
– О, прости великодушно, Аманда, – огрызнулась она. – Я совсем забыла, что если мне больно от мысли, что у меня, возможно, никогда не будет собственных детей, то я автоматически становлюсь плохой феминисткой.
– А что вообще значит «собственных детей»? – тут же возмутился Джеймс Ройс-Ройс.
Оливер, который все это время просто смотрел в свою миску с рисом, чечевицей и злонамеренно подброшенной бараниной, медленно выдохнул.
– Мне кажется, это очень сложные темы, и очевидно, что мы все сейчас очень…
– О, ради всего святого, – почти прорычал Брайан. – Ты можешь хоть раз в своей гребаной жизни иметь гребаное мнение?
Ну вот. Мы благополучно миновали стадию образования лагерей и вступили в фазу поножовщины по принципу «все против всех».