– Это что? – потребовал я, стараясь, чтобы мой голос не звучал торжествующе.
Однако в данном случае заминка была мгновенной.
– Подавать положительный пример и с состраданием требовать от нее соблюдения высоких стандартов.
– Хорошо, но чьих стандартов? Потому что, когда я на это подписывался, я думал, что буду делать это вместе с тобой, но... – (не говори этого, не говори этого, не говори этого!) – с тех пор как приехала Джас, бывали моменты... – (не говори этого!) – когда я чувствовал себя так, будто живу с твоим гребаным отцом.
Последовало откровенно пугающее отсутствие видимой реакции.
– Это кажется излишне гиперболизированным.
И я сломался еще чуть-чуть.
– О, да пошел ты, Оливер! Я сегодня не в том настроении, чтобы считать заумные слова сексуальными. Я серьезно. Ты был осуждающим, высокомерным, узколобым, почти, блядь, бессердечным...
– Боже, боже, – протянул он, – и как ты только меня терпел?
– Хватит быть мудаком. Я чертовски серьезен. Я не говорю, что ты был монстром...
– Ты только что назвал меня почти бессердечным.
– Ну, – заметил я, – ты ведь угрожал отправить Джас обратно в приют.
Его глаза расширились.
– Я не делал ничего подобного.
– Я был прямо там. Я тебя слышал.
– Нет. – Оливер начал потихоньку выходить из себя. – Она спросила, каковы будут последствия, если она продолжит вести себя неподобающе, и я объяснил.
– Нельзя объяснять ребенку, что ты собираешься от него избавиться.
– А что я должен был сказать?
– Буквально что угодно другое. – Я вскинул руки. – Слушай, я понимаю, что я тоже не супер-специалист в этом деле, но если в чем я и разбираюсь, так это в чувстве, когда тебе кажется, что ты должен отвергнуть людей до того, как они отвергнут тебя. Это так, так, так очевидно, что Джас все это время ждала того дня, когда мы скажем: «Прости, ты того не стоишь, вот тебе мусорный пакет для вещей». И теперь мы это сказали...
– Мы этого не говорили.
– Она чувствует, будто мы это сказали, и, честно говоря, я чувствую, будто мы это сказали. А это, блядь, одно и то же.
– Тогда мне жаль, что я неправильно выразился. Но, возможно, я бы этого не сделал, если бы ты меня поддержал. Хоть раз.
Я недоверчиво уставился на него.
– Я поддерживал тебя, Оливер.
– Иногда ты воздерживался от того, чтобы активно меня подрывать. Я бы не назвал это поддержкой.
– Ну... ну... в твоих действиях было то дерьмо, с которым я не согласен.
– Ты имеешь в виду дисциплинирование нашей приемной дочери?
– Я имею в виду то, что ты ведешь себя так, будто это может означать только одно.
– Это означает весьма ограниченный набор вещей. – Оливер напряженно провел рукой по волосам. – Ни одну из которых ты, похоже, не хочешь выполнять. Я не собирался быть строгим родителем. Твоя пассивность навязала мне эту роль.
– Чушь собачья, – взорвался я. – Ты запрыгнул в эту роль обеими ногами, потому что ты так представляешь себе родительство. Потому что тебя воспитали мудаки, и я, хоть убей, не понимаю, с какой стати ты решил пойти по их мудацким стопам.
Повисла та самая тишина, которая возникает, когда ты говоришь что-то ужасное человеку, который тебе действительно небезразличен. Из всех видов тишины эта была самой отстойной.
– Оливер… – начал я, чувствуя себя выжатым, как лимон, и совершенно потерянным. Какая-то часть меня отчаянно хотела забрать свои слова назад. Но другая – нет. Потому что в них была правда. Или хотя бы достаточно правды, которую Оливер должен был услышать.
И затем, поскольку я не знал, как выбраться из этого состояния «мне-жаль-что-не-жаль-но-все-равно-жаль», отстойная тишина продолжалась, пока Оливер не произнес: «Ясно» тихим, опустошенным голосом. За чем последовало:
– Я... я не уверен, что нам сейчас есть что еще сказать друг другу. Я... думаю, я, пожалуй, пойду спать.
И снова я остался в этом нерешительном, растерянном состоянии, потому что больше всего на свете мне хотелось подняться наверх вместе с Оливером, лечь в его объятия и притвориться, что ничего этого никогда не было. Вот только это было. Так что я не мог.
– Я... – Слово повисло в воздухе, как торчащая из рукава нитка. – Я, пожалуй, нет.
– Тогда... увидимся утром? – Голос Оливера звучал неуверенно. Так же неуверенно, как чувствовал себя я. Как будто никто из нас не понимал, насколько сильно мы все испортили.
– Ага, – ответил я.
Именно тогда я понял, что впервые вижу, как Оливер ложится спать без меня за... может быть, вообще за все время. И я не мог этого вынести, поэтому я пошел за ним к подножию лестницы, а затем, когда он поднялся, прошел мимо в свой кабинет, где обнаружил Спада, все еще свернувшегося клубочком в своем манеже. По-хорошему, нам следовало выпустить его после ухода гостей, просто мы слишком отвлеклись, вонзая ножи друг другу в эмоциональную печень.