– Ну, если хочешь, могу перечислить…
– Не надо мне ничего перечислять. Слушай, я… – судя по всему, тереть глаза было уже недостаточно, и Том перешел к тому, чтобы тереть всю голову целиком. – Не мне решать, с кем дружит Бридж и как эта дружба выглядит. Но, блядь, Люк. То, что ты стал чуть меньшей катастрофой, чем раньше, не означает, что ты перестал ею быть.
Мне нечего было на это ответить. Потому что это было одновременно и правдой, и неправдой – и затевать дискуссию о своем личностном росте с бывшим бойфрендом, который теперь женат на моей лучшей подруге и о которой мы оба очень беспокоились, казалось не самым продуктивным занятием.
– Слушай, – сказал он снова, продолжая тереть голову, но явно делая над собой усилие, чтобы не смотреть на меня с презрением. – Я… извини. Я расстроен, я не выспался, и мне надо быть с Бридж.
– Я никогда не хотел тебе мешать.
– Знаю. Но ты, как всегда, умудряешься.
Мне буквально нечего было на это ответить, но отвечать и не пришлось – Том уже ушел.
– Вау, – сказала Энди. – Вот это было приятно наблюдать со стороны.
Где-то в эфире витал ответ, который я мог бы дать – дерзкий, но при этом скромный, такой, что заставил бы меня выглядеть круто, невзирая на то, что я только что получил третий по счету худший разнос в своей жизни. К сожалению, это где-то было очень далеко от меня, так что я просто сказал:
– Спасибо. Чувствую себя невероятно утешенным.
Я метил в игривое, но, видимо, перелетел и угодил в обиженное, потому что Прия окинула меня раздраженным взглядом и сказала:
– Знаешь, я собиралась сказать что-нибудь хорошее – типа что Том не всерьез и раз уж он женат на Бридж, то прекрасно знает, какая она. Но поскольку ты продолжаешь вести себя как придурок, выкручивайся сам.
– Подождите, почему Тому положена скидка на кризис, а мне нет?
– Потому что кризис устроил ты.
– Я просто хочу сказать, – произнес я опрометчиво, – как феминист, – добавил я еще более опрометчиво, – что взваливать все это на меня – значит лишать Бридж, ну, субъектности и всего такого. Она была активным участником этого кризиса.
Энди поерзала на синем пластиковом стуле.
– Я начинаю думать, что нам стоит снова сыграть в «трахнуть, жениться, убить».
Женщина с одной туфлей и опухшей лодыжкой, чей партнер отправился к автомату, покосилась на нашу компанию.
– Судя по тому, что я видела, – сказала она, – я бы трахнула ее, – она кивнула на Энди, – женилась на ней, – это была Прия, – и…
– Знаю, – сказал я, воздев руки. – Знаю.
Как выяснилось, рожать – это долго. И поскольку именно мы привезли Бридж в больницу, просто бросить ее и смыться, как будто доставили коробку «HelloFresh»3, было бы как-то нехорошо. С другой стороны, торчать в приемном покое буквально часами ради события, у которого обычно не бывает зрителей, тоже казалось немного странным. Если только не считать зрителями партнеров и медперсонал. Или – если верить тому, что я усвоил из телевизора – целый средневековый двор.
Хуже всего было то, что я умудрился накосячить дважды: сначала запустил цепочку событий, которая привела к тому, что моя глубоко беременная подруга начала рожать на мосту Миллениум в три часа ночи, а потом застрял в приемном покое с двумя из трех женщин, составлявших их маленькое домашнее государство, не имея к этому государству никакого отношения, кроме того, что одна из его граждан собиралась меня убить.
Так что пока я внутренне кипел сразу по шести поводам одновременно, Прия сидела, положив голову на плечо подруги, и выглядела усталой, умиротворенной и – я очень надеялся, что это не было связано с моими мучениями, – вполне довольной.
В обычной ситуации я мог бы хотя бы отвлечься на телефон, но примерно час назад я написал Оливеру – моему замечательному партнеру, с которым мы жили вместе и сегодня днем должны были забрать собаку: «Бридж рожает в больнице св. томаса», без каких-либо пояснений. И теперь мне было страшно вообще на смотреть на телефон.
Поэтому я пошел к автомату и ничего не купил. Потом еле добрел до своего места и пошел к автомату снова – в слабой надежде, что ассортимент волшебным образом обновился. Потом подошел к окну. Потом к другому окну. Потом начал осознавать, насколько я окружен жизнерадостными плакатами NHS.
Спроси себя: а вдруг это сепсис?
Я вернулся к автомату. Я был почти уверен, что это не сепсис, и решил, что спрашивать себя об этом прямо сейчас – плохая идея.
Каждый восьмой мужчина заболеет раком простаты: ранняя диагностика спасает жизни.
Наверное, это было то, что Оливер назвал бы когнитивным искажением, но мне казалось, что в последнее время я очень часто натыкаюсь на что-нибудь про рак простаты. И уж точно не так я обычно вспоминал о существовании собственной простаты.