– Потому что я настолько невероятно высокого мнения о себе?
– Потому что ты действительно хорош в делах. Ты всю жизнь был действительно хорош в делах. И я знаю, что у тебя всегда были свои проблемы, и всегда были вещи, с которыми ты боролся, но это всегда были, ну, типа, внутренние вещи. Не вещи, которые другие люди могут увидеть и по которым могут судить тебя.
Оливер затих, и я попытался перевести разговор в более позитивное русло.
– Ты отлично учился в школе и в университете, затем устроился на очень крутую работу, в которой ты тоже отлично разбираешься. Ты потрясающе готовишь. Ты хорош в социальных ситуациях. Собаки тебя любят. Даже Соседский Мальчишка хотя бы делает вид, что не считает тебя мудаком. Я не говорю, что кто-то из нас покрыл себя славой за последние несколько месяцев, но я думаю, что отчасти причина, по которой я справлялся лучше, заключается в том, что я гораздо больше привык лажать, чем ты.
Некоторое время Оливер молчал, не в силах выдавить из себя больше, чем слабую улыбку.
– Это так тяжело, – сказал он наконец. – Больше, чем тяжело – это пугает. И дело не только в приемном родительстве, а во всем этом. Ты, наверное, уже заметил это, Люсьен, но мы... мы на самом деле строим совместную жизнь, и это... это, наверное, самое сложное, самое пугающее, что я когда-либо делал.
– Эй, со мной не настолько трудно жить.
Это была шутка, но Оливер находился в пространстве искренности, поэтому она не совсем попала в цель.
– Прости. Нет, – запнулся он. – Я не это имел в виду. Я просто хочу сказать, что нам сейчас есть что терять. Не просто тот факт, что мы есть друг у друга. А все, чем мы являемся вместе.
Это было, честно говоря, как-то до слез романтично. Но я не был до конца уверен, что хочу позволить этой романтической трогательности отвлечь меня от того факта, что дела в плане совместного родительства все еще шли наперекосяк. Поэтому я промолчал и позволил Оливеру продолжить.
– Думаю... – произнес он гораздо более неуверенно, чем я привык от него слышать, – то есть, я знаю, ты говорил, что подростки отвергают всех, но не думаю, что я был эмоционально готов к тому, что меня будут отвергать так последовательно.
– Я уверен, что подростки отвергают всех.
– Тебя она не отвергает.
Я постарался не расхохотаться.
– Отвергает. Конечно, блядь, отвергает. Она постоянно талдычит о том, какой я дерьмовый родитель, который не умеет водить, и она явно хочет вернуться к своей маме.
– К тебе, – настаивал Оливер, – она привыкает. Ко мне – нет. Ты назвал это процессом обучения, но там, где дело касается меня, она не учится.
Ох, ну да. В прошлый раз я уклонился от этого, потому что не хотел расстраивать Оливера. Вот только теперь ему было еще грустнее. Это было почти как эмоциональная трусость, только в долгосрочной перспективе.
– Дело в том, – сказал я, – что я на самом деле не имел в виду процесс обучения для нее; я имел в виду процесс обучения для нас.
– И чему же я должен научиться? – спросил Оливер с отчаянием. – Мириться с тем, что она оскорбляет меня – оскорбляет нас – и игнорирует нас, и периодически саботирует, пока ей не исполнится восемнадцать и она не уйдет?
Из этого можно было сделать довольно странные выводы о моем эмоциональном состоянии, по крайней мере в том, что касалось Джас. Но даже изложенное в самых циничных и рациональных выражениях Оливера, это не звучало как худшая идея на свете.
– Может быть? По сути, именно это мы бы и делали, если бы она была нашим собственным ребенком.
– Если бы она была нашим собственным ребенком, у нас было бы четырнадцать лет, чтобы подавать ей положительные примеры, так что она, будем надеяться, была бы гораздо более разумной.
– Ладно, – сказал я. – Две вещи. Во-первых... – видимо, я мог «во-первыкать» не хуже остальных, – если ты действительно так думаешь, тебя ждет огромный шок, если мы когда-нибудь кого-то усыновим. Я почти уверен, что все дети – это кошмар в том или ином виде. Во-вторых, речь идет о семье, Оливер. Семья – это не про правила, границы и передовой опыт. С детьми или без детей, ты – моя семья, и я с тобой не потому, что ты подаешь мне положительные примеры. Я с тобой, потому что люблю тебя.
Он посмотрел на меня с таким противоречием во взгляде, которое заставило и меня почувствовать противоречие, втягивающее нас обоих в одну большую петлю противоречий.
– И я люблю тебя. Но хотя у Уильяма Морриса, возможно, и была здравая мысль насчет романтических отношений, я не думаю, что даже он применил бы тот же принцип к воспитанию детей.