Мне вдруг пришло в голову, что это, наверное, очень слабое и очень далекое эхо того, что мать Джас, должно быть, чувствовала почти каждый день на протяжении многих лет. И это было чертовски паршиво.
«Если любишь кого-то – отпусти его на свободу» звучало невероятно красиво. Но жить по этому принципу было куда менее приятно.
Хотя именно в этом и заключалась особенность Оливера. Он не выбирал свои ценности по принципу удобства. И не подбирал их так, чтобы они красиво смотрелись на мотивационных плакатах. Он действительно ими жил. Какими бы ни были последствия.
Вот черт. Последствия.
– Подожди, – сказал я. – А для тебя это не может закончиться неприятностями? Ну, с учетом работы и всего прочего?
Мне не стоило удивляться тому, что если эта мысль только что врезалась в меня, как кремовый торт в лицо, Оливер уже давно просчитал все последствия и добрался до логического финала еще до того, как открыл рот в полицейском участке.
– Официальный статус плохого родителя для коллегии адвокатов не имеет особого значения. А что касается некоторых… неточностей, которые я, возможно, допустил в разговоре с полицией Дагенема, то это уже не так замечательно. – Он бросил на меня косой взгляд из серии ну-же-включи-логику. – Ты ведь не думаешь всерьез, что это худшее, что когда-либо делал человек, до сих пор практикующий право?
– Значит, все будет хорошо? – спросил я самым полным надежды голосом, на который был способен.
– Почти наверняка.
Это «почти» проделывало здесь колоссальный объем работы.
Для Джас оно, возможно, ничего не значило. Но я знал, что для Оливера значила его карьера. И положение «почти наверняка я ее не угроблю» не относилось к тем ситуациям, в которые он попадал легкомысленно.
Кроме того, единственное, что Оливер ценил больше своей карьеры – ну, если не считать меня, – были его принципы. И я был почти уверен, что среди них имелся пункт не лгать правоохранительным органам. Но когда пришлось выбирать между будущим Джас и собственной этикой, он выбрал Джас.
Это был не тот выбор, который сделал бы Аттикус Финч. И я был этому невероятно, невероятно рад.
Я долго смотрел на Оливера тем самым щенячьим взглядом. Потом перевел взгляд за него, в окно, в ночь, и заметил, что мы едем какой-то странной дорогой.
Из Хаверинга в Дагенем меньше двадцати минут езды, но Оливер явно решил добавить в маршрут изрядную долю блужданий.
– Джас, – начал он, когда мы свернули в объезд, который выглядел очевидным, если специально его искать. – Куда ты собиралась сегодня ночью?
Она не ответила. Не ответила и через долгое время.
И Оливер просто позволял ей молчать, пока само молчание не стало для нее слишком тяжелым.
– Домой, – наконец сказала она.
– К матери? – уточнил Оливер.
Джас издала неопределенный утвердительный звук.
Некоторое время Оливер просто дал ее словам повисеть в воздухе.
Потом сказал:
– Но ты ведь не попросила полицию связаться с ней. Хотя имела на это право.
Он действовал осторожно. И правильно. По собственному опыту я знал, что Джас испытывала вполне здоровое недоверие к представителям власти и совершенно нездоровое – ко всем остальным. Вытягивать из нее информацию было делом рискованным.
– У нее и без того забот хватает, – пробормотала она.
– В каком смысле? – спросил Оливер.
И снова наступила тишина. И снова Джас первой ее нарушила, выдав лишь половину ответа.
– У нее бывают плохие дни.
Оливер просто повторил ее слова:
– Плохие дни?
– За ней сейчас некому присматривать.
– А кто… – начал я очень осторожно, надеясь не задеть что-нибудь хрупкое. – Кто присматривал раньше?
– Я, – буднично ответила Джас. – И моя бабушка. Пока не умерла. После этого стало хуже.
Я быстро прикинул в уме. «Несколько лет» не было точным сроком, но обычно означало больше двух. Это совпадало с тем, что нам рассказывали на подготовительных встречах перед оформлением опеки.
Проблема всех этих встреч заключалась в том, что они были аккуратными и обезличенными. Даже когда там присутствовали подробности, речь шла о датах, сроках и конкретном дне, когда некая женщина попыталась покончить с собой. Но никогда – о том, как все это выглядело в глазах ее двенадцатилетней дочери.
Оливер продолжал вести машину. Теперь он уже явно кружил по району и выбирал тихие улицы.
После еще одной, более долгой паузы Джас продолжила:
– Она не хотела, чтобы я вызывала скорую. Когда я ее нашла. Сказала, что тогда меня заберут.