– Ты поступила правильно, – ответил Оливер именно с той степенью немедленной уверенности, которая была нужна. Без колебаний, но и не настолько быстро, чтобы это прозвучало поспешно или как чрезмерный протест.
Такой уж он был.
Настолько чертовски принципиальный, честный и прямой, что, когда говорил, что ты поступил правильно, можно было не сомневаться: он действительно так считает.
Даже Джас это знала.
– Все равно забрали, правда? – тихо сказала она.
Я застыл на своем переднем сиденье, понимая, что должен сказать что-нибудь вроде: «Ну, по крайней мере, твоя мама осталась жива». Только гораздо менее идиотским способом. Но я не знал как. И слишком боялся даже пытаться.
Зато одной из причин, по которым наши отношения с Оливером работали и продолжали работать, было то, что мы боялись разных вещей. Там, где для одного начиналась территория «нет, на это я не способен», другой обычно чувствовал себя вполне уверенно.
– Да, – сказал он. – Но это не меняет того факта, что ты, скорее всего, спасла ей жизнь.
Когда мы вернулись домой, Джас сразу направилась к манежу Спада, подхватила его на руки и унесла к себе в комнату.
И хотя это, вероятно, противоречило всем правилам содержания собак и, возможно, всем правилам воспитания детей тоже, ни я, ни Оливер ничего не сказали. Мы просто рухнули в постель. Ну ладно, это я рухнул в постель. Оливер даже после кризиса нашел время снова надеть пижаму.
– Блядь, – сказал я, забираясь к нему в объятия. – Блядь.
– Все будет хорошо.
Он притянул меня ближе.
– Все обязательно будет хорошо.
Я вдохнул запах Оливера и кондиционера для белья.
– Сегодня ты был просто невероятно крут.
– Если ты помнишь, большую часть времени я вел себя совсем не круто.
– Я человек поверхностный. Меня легко впечатлить.
– Главное, чтобы впечатлялся ты именно мной.
– Всегда, – сказал я и тут же почувствовал себя неловко. – Но серьезно, я не представляю, что бы делал без тебя.
– Без меня Джасмин – Джас – вообще не сбежала бы.
– Может быть. А может, и нет. У меня складывается впечатление, что у нас обоих есть свои уникальные способы все испортить в вопросах воспитания.
В темноте я услышал, как Оливер тяжело сглотнул.
– Я не хочу быть похожим на своего отца.
– Ты и не похож. Дэвид Блэквуд не сделал бы сегодня ничего из того, что сделал ты.
– Нет, – согласился Оливер. – Не сделал бы.
Он вздохнул, лениво проводя пальцами вдоль моей спины.
– Я все время пытаюсь найти хоть что-нибудь… хорошее… полезное… значимое в том, как меня воспитывали. Убедить себя, что это научило меня дисциплине, закалило характер или каким-то расплывчатым образом сделало тем человеком, которым я являюсь сейчас. Но мне кажется… – Он осекся и смущенно усмехнулся. – Извини. Наверное, это стоит оставить для психотерапевта.
Я хотел сказать: «Ты можешь рассказать мне все что угодно. Я никогда не стану тебя осуждать, не подведу и не отвергну, потому что люблю тебя сильнее всего на свете». Но я был эмоционально трусливым засранцем. Поэтому сказал:
– Считай это генеральной репетицией.
И, услышав то, что я действительно имел в виду, Оливер поцеловал меня.
Долгим, очень долгим поцелуем. Так, что один долгий момент превратился во множество долгих моментов.
Наконец мы отстранились друг от друга, слегка запыхавшиеся, и посмотрели друг другу в глаза в сером свете уже совершенно определенно воскресного утра.
– Я стану лучше, Люсьен, – прошептал Оливер.
Если бы это сказал кто-нибудь другой – а многие говорили, включая Майлза и моего отца, – я бы только отмахнулся.
Но это был Оливер. Безупречно-несовершенный Оливер Блэквуд. Мой парень-на-всю-жизнь.
Лучший человек из всех, кого я знал. Человек, который всегда сортировал мусор для переработки и хранил носки строго по парам. Человек, который видел во мне хорошее даже тогда, когда я сам его не видел.
А это означало, что и я всегда буду видеть хорошее в нем.
Глава 39
Воскресенье – вернее, то, что от него осталось, – прошло тихо. Правда, тишина эта не то чтобы радовала. Джас весь день безвылазно просидела в комнате, но если мерить успех по шкале от «сидит у себя» до «угоняет машину и мчит в Дагенем», то мы определенно двигались в правильном направлении.
Внизу, в парадном фарфоре, уныло засыхали объедки вчерашнего ужина. Оливер рьяно взялся за уборку: счищал в ведро то, что счищалось, и заталкивал остальное в посудомойку. Я крутился рядом – послушно собирал вилки и изо всех сил старался не выглядеть (и не чувствовать себя) полнейшим балластом. Наконец сообразив, что могу принести и реальную пользу, я поднялся наверх, перекрыл воду в туалете, чтобы не заливать пол, и вызвал слесаря.