– И какого рода? – поинтересовался Рис Джонс Боуэн, материализовавшийся на экране секунду назад. – Простите за опоздание, у меня модем застрял в пылесосе.
Алекс воззрился на него со страдальческим видом:
– Стесняюсь спросить, как тебе это удалось?
– О, стандартная история. Прибирался за старым секретером, шнур дернулся, модем выскочил, и не успел я глазом моргнуть, как его засосало в трубу. Прямо как мышь под плинтус.
– Ты имеешь в виду вайфай-роутер? – уточнил я. – И поэтому ты не мог выйти в сеть?
Рис Джонс Боуэн искренне удивился:
– А что же еще я мог иметь в виду?
– Честно говоря, – признался Алекс, – я подумал, ты так ласково называешь своего дружка.
– Нет. – Мало кто на свете умел произносить «нет» с такой сокрушительной, вековой протяжностью, как Рис Джонс Боуэн. – Мой дружок туда бы тупо не поместился.
– Не надо хвастаться, Рис, – упрекнул Алекс.
Рис снова захлопал глазами:
– Я не хвастаюсь. Я говорю, что мой дружок физически не пролез бы в шланг от пылесоса. Он мужчина не то чтобы крупный, но с тех пор, как вышел на пенсию, заметно раздобрел в талии.
– Кажется, ты имел в виду «дружок» в значении «муж», а не «модем», – перевел я.
Доктор Фэрклаф сухо вставила:
– Двенадцать минут.
– Точно, к делу. – Я попытался наскрести остатки профессионализма. – В общем, плохая новость: фонд Сэйнта умывает руки. Они закрывают финансирование, что, переводя на человеческий, означает: лавочка закрывается, нас всех увольняют.
– Хм. Действительно паршивая новость, – заметил Алекс.
– Соответственно, хорошая новость, – подала голос Барбара Кленч, – должна быть просто зубодробительной.
– Ну... – я замялся. – Если это кого-то утешит, я честно боролся до конца. Я ради этого дела устроил приемной дочери незапланированный тур по городу. Да меня, блядь, чуть под арест не упекли, пока я пытался удержать Сэйнта на крючке!
– Люк, выбирай выражения, – осадила Барбара.
Алекс, напротив, ругань проигнорировал и решил меня поддержать:
– И все же Люк выложился на полную. Это делает ему честь, разве нет?
– Ты сделал все, что мог, – согласился Рис Джонс Боуэн. – А это главное.
– Главное, – отрезала доктор Фэрклаф, – это катастрофическое сокращение популяции навозных жуков в Великобритании. Но соглашусь: глупо было ожидать, что Люк в одиночку переломит этот экологический тренд.
– В любом случае, – продолжил Алекс с видом подсолнуха, на который внезапно налетел мороз, – все могло быть и хуже. У Люка же есть для нас хорошая новость, правда?
– Да, – сказал я, запоздало понимая, что в контексте «нас всех вышвыривают на улицу» хорошая новость звучит уже не так гордо. – Хорошая новость в том, что моя матушка согласилась бахнуть свой камбэк-тур на нашем фестивале. Так что финальный аккорд в этом году мы дадим громкий. И... скажем так, есть призрачный шанс, что мы выстрелим настолько мощно, что подачки Сэйнта нам вообще не понадобятся.
– Призрачный шанс? – переспросил Рис Джонс Боуэн.
– Ну, маловероятно, – признал я. – Но, объективно говоря, это наш лучший расклад со дня смерти графа.
– Погодите, – абсолютно предсказуемо встрепенулся Алекс. – А когда это граф умер?
– В прошлом году? – напомнил я. – Ты же сам был на похоронах.
Алекс нахмурился:
– Я бы точно запомнил такое событие. Старина Хилари был другом семьи, между прочим. Хотя его сынок, надо признать, редкостный хам и неотесанная деревенщина.
– Что ж, – подытожил я, – тогда еще одна хорошая новость: нам больше никогда не придется иметь дело с его сыночком-хамом.
Тут на компьютере доктора Фэрклаф – или у нее в организме – что-то пронзительно пискнуло.
– Ноль минут, – объявила она. – Мне искренне жаль, что Проект по исследованию и защите жесткокрылых НАВОЗЖ не доживет до будущих поколений. Но меня отчасти утешает мысль, что когда неизбежное массовое вымирание сотрет человечество с лица земли, таракановые, по крайней мере, нас переживут.
– Не уверен, что это сильное утешение, – заметил я.
– Ну, если ты таракан, то вполне себе, – вставила Барбара Кленч.
– Допустим, – согласился я. – Но я-то, блядь, нет.
Рис Джонс Боуэн задумчиво погладил бороду. У него всегда был такой вид – то ли из-за запредельной, бесящей уверенности в себе, то ли чисто из-за растительности на лице.
– Что ж, – протянул он. – Жаль, что все подошло к концу. Но, надо признать, мы отлично провели время.
Алекс скорбно склонил голову:
– Прощай, НАВОЗЖ. Мы больше не увидим тебе подобных.
– Вообще-то до фестиваля еще месяца четыре, – поправил я.
– Прощай, НАВОЗЖ, – исправился Алекс. – Мы продолжим созерцать тебе подобных примерно до середины июня, а вот уже потом больше никогда не увидим.