Джас все так же смотрела.
В общем-то, она смотрела вот так еще четыре часа подряд – потому что мы ждали там все трое до самого закрытия. Всю дорогу домой она молчала, а потом все воскресенье просидела в своей комнате, не пустив к себе даже Спада – что я воспринял как очень плохой знак.
В понедельник она была такой же. Во вторник меня вызвали в школу на разборки: Джас снова подралась.
Глава 42
Оливер связался с мамой Джас после той неудачной встречи – чтобы договориться о новой и заодно убедиться, что с Мэйси все в порядке и она хотя бы сейчас в безопасности. Увы, повторная встреча практически воспроизвела первую, а последствия оказались теми же.
От отстранения от занятий Джас спасло лишь то, что на этот раз она не дошла до членовредительства в буквальном смысле слова. Однако безнаказанным все не осталось: она получила несколько серьезных выговоров, а ее регулярные встречи со школьным психологом перекочевали из категории «вызывает беспокойство» в категорию «официальное предупреждение», причем всем недвусмысленно дали понять, что до «последнего предупреждения» осталось совсем недолго.
– Сколько раз мы еще будем пытаться? – спросил я Оливера очень, очень тихо, убедившись, что Джас нет дома. – Потому что я начинаю думать, что это, возможно, была по-настоящему плохая идея.
Он одарил меня одним из своих самых непреклонных взглядов.
– Я не стану говорить, что мы будем продолжать, пока это не сработает, – потому что может наступить момент, когда мы начнем приносить больше вреда, чем пользы. Но этот момент еще не настал.
– Разве делать одно и то же снова и снова, ожидая других результатов, – это не определение безумия? Или что-то вроде того?
– Иногда, – согласился Оливер. – Но иногда это определение того, что ты не сдаешься и продолжаешь верить в людей.
Так что третья попытка состоялась. Мы вернулись в ту же чайную в парке Дагенема, взяли два кофе и маффин и стали ждать.
Мы прождали два часа.
И тут она появилась.
Мэйси Джонсон оказалась невысокой женщиной – едва ли выше Джас, – с той полнотой, которая нередко бывает побочным эффектом антидепрессантов. Волосы у нее были точно такого же оттенка грязного блонда, как у Джас, – или как у Джас до того, как та их покрасила, – но это было единственное сходство между ними, которое я сумел разглядеть. А разглядывал я довольно долго.
Не знаю, чего именно ожидал. От Джас или от нее. Но, как ни странно, получил именно то, чего ожидал. Я провел немало времени, говоря себе – а Джас немало времени, говоря мне, – что я ужасно справляюсь с ее воспитанием, однако Джас я все-таки знал неплохо. Поэтому меня ничуть не удивило, что с мамой она держалась мягче и спокойнее, чем с нами с Оливером. Но меня так же ничуть не удивило, что мягче и спокойнее означало «обняла ее, но все равно по большей части молчала» – а вовсе не «превратилась в совершенно другого человека».
Правила для этой встречи были вполне конкретными. Мы могли дать им личное пространство, но оставлять Джас с матерью наедине было категорически нельзя, и мы обязаны были вежливо, но твердо пресекать любые попытки Мэйси подорвать доверие к системе опеки.
Она, впрочем, и не пыталась. Мы с Оливером сидели за соседним столиком, всем своим видом изображая людей, которые ни капли не подслушивают, – хотя все присутствующие прекрасно понимали, что по условиям размещения мы обязаны подслушивать.
Да и слушать-то было особо нечего. Я мог бы списать это на извечную подростковую замкнутость Джас или на то, что Мэйси отвыкла от общения с дочерью. И, вероятно, оба этих фактора имели место – но дело было не в них. Дело было в том, что некоторые вещи сильнее слов.
Так что Мэйси и Джас сидели друг напротив друга: Мэйси пила чай, Джас по обыкновению ковыряла маффин, и в основном они обменивались только «Нормально», «Ну, знаешь» и «Как обычно». А когда мы вернулись домой, Джас привезла это молчание с собой. И все воскресенье просидела в своей комнате со Спадом.
Оливер сделал сэндвичи и отнес ей наверх.
К моему удивлению, она их съела.
Таких суббот набралось еще несколько, а потом четвертая – или шестая, если считать те две, когда Мэйси не смогла прийти, – оказалась не похожей на остальные. Была настоящая весна, и всякие там… я не разбираюсь в тюльпанах, нарциссах и прочих весенних цветах, но они цвели в полную силу.
Выяснилось, что встреча номер четыре-дробь-шесть пришлась почти на годовщину смерти бабушки Джас.
Только когда мы начали обсуждать эту встречу, до меня дошло, насколько молодой была старшая мисс Джонсон, когда умерла. Вряд ли ей было сильно за шестьдесят. Я толком не знал никого из собственных бабушек и дедушек – с родней по отцу никогда не встречался, дедушка по маминой линии давно умер, а ее мать укатила куда-то во Францию и, судя по всему, прекрасно там живет, – но в голове у меня всегда сидел довольно четкий образ того, как должна выглядеть бабушка. Кто-то очень пожилой, с седыми волосами, рассказывающий про бомбежки, карточную систему и то, что раньше здесь были сплошные поля. Но никак не та, что провела свои двадцать с небольшим за просмотром «Симпсонов» и слушая Nirvana.