В день встречи, как всегда, Джас с утра была подавленной. Только на этот раз – особенно подавленной, потому что «едем к твоей маме» звучало куда приятнее, чем «едем к твоей маме на кладбище, где похоронены твои бабушка с дедушкой».
– Ты не наденешь пальто? – спросил Оливер, когда мы столпились в прихожей.
Джас посмотрела на него так, будто он занимал почетное третье место в ее личном рейтинге худших людей всех времен.
– Мне не холодно.
– Погода может испортиться.
Джас угрюмо сняла пальто с крючка и перекинула через руку.
– Если его сопрут – купишь новое.
Оливер одарил ее той улыбкой, которую она по-прежнему не умела ценить.
– Это, несомненно, входит в круг наших обязанностей.
– К тому же, – добавил я, – кто вообще будет красть пальто на кладбище?
Джас пожала плечами.
– Хватает всяких ублюдков.
Я слегка гордился Оливером за то, что он удержался и не начал объяснять, что людей, которые воруют одежду с кладбищ, не следует называть ублюдками, – потому что они, вероятно, прожили крайне тяжелую жизнь, прежде чем до такого дошли.
Мы сели в машину и поехали в Дагенем. Я также слегка гордился Оливером за то, что он не произнес ничего даже отдаленно напоминающего «я же говорил» по поводу пальто – когда, как и следует ожидать от британской весны, над Ромфордом зарядил мерзкий мелкий дождик.
– Какой была твоя бабушка? – спросил я Джас, когда дворники сделали первые ленивые взмахи, смахивая такой же ленивый дождь.
Как всегда, когда вопросы становились личными, Джас довольно долго молчала, прежде чем ответить:
– Хорошей.
Недолгая поездка – и вот мы на маленьком кладбище в Дагенеме. Оливер достал из багажника зонты. Джас молча надела пальто.
Последнее пристанище бабушки и дедушки Джас представляло собой неприметный клочок земли, который под серым небом и в целом серых окрестностях этой не-совсем-Лондон-не-совсем-Эссекс части Англии выглядел как-то уныло-умиротворенно.
Пока мы шли по дорожкам – Джас явно знала их куда лучше, чем следовало бы знать подростку, – вокруг тянулись надгробия, уходящие в прошлое вплоть до Первой мировой. Целые семьи, погребенные рядом. Младенцы, умершие в тридцатых. Немецкий летчик, сбитый в сорок первом. Родители, бабушки с дедушками – и детей куда больше, чем мне хотелось бы замечать.
Господи, я терпеть не мог кладбища. Кажется, даже больше, чем вечеринки.
Мэйси уже ждала у могилы с неуместно ярким зонтом. Я говорю у могилы, но их было две. Дебора Джонсон, умерла в 2020 году и лейтенант Марк Джонсон, умер в 2004 году.
– Ковид, – сказала Мэйси, кивнув на могилу матери. – И самодельное взрывное устройство. – Кивок в сторону могилы отца. – Гребаное невезение, правда?
Джас молча подошла и встала рядом с матерью. Взяла ее за руку – ничего не говоря.
– Знаешь, – Мэйси посмотрела на дочь с клубком эмоций, таким спутанным, что у меня почти заболела голова, – когда его не стало, я была ненамного старше тебя. Оглядываясь назад, думаю, это сломало меня сильнее, чем я тогда понимала.
– Такое случается, – сказал Оливер.
Отношения между нами и Мэйси за эти недели чуть потеплели – но от этих слов снова покрылись льдом.
– И что ты в этом понимаешь?
– Немного, – признал Оливер. – Мне было почти тридцать, когда умер мой отец, и хотя далось мне это очень тяжело, я не могу даже представить, каково это – пережить то же самое в детстве.
Мэйси нахмурилась.
– Соболезную твоей утрате.
– Спасибо.
Какое-то время мы просто стояли, позволяя моросящему дождю капать на нас. Потом Мэйси спросила:
– Каким он был, твой старик?
– Он был сложным… – Оливер осекся, посмотрел на меня, потом на Джас, и сказал: – Честно говоря... он был тем еще мудаком.
– Эй. – Джас сердито уставилась на Оливера с видом искренне оскорбленного человека. – На кладбище так не говорят.
– Ему можно, милая, – сказала Мэйси. – В любом случае, некоторые люди просто такие, и нет смысла притворяться, что все было иначе. Например, твой папаша был куском дерьма, и я скажу это где угодно. Кому угодно.