И сам удивился собственной уверенности.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что… потому что хорошие люди никогда не испытывают отвращения к человеку просто за то, что он остается собой. Ты не сделал ничего настолько ужасного, Сэйнт.
Ладно, это была ложь. Он сделал немало ужасного. И если бы не был пэром королевства, наверняка нашлись бы полицейские протоколы, подтверждающие этот факт.
– Ты прожил жизнь немного… своеобразно. Но своеобразно – это не обязательно плохо.
Рассеянно кивнув, Сэйнт поднялся на ноги.
– Спасибо, – сказал он. И, похоже, действительно это имел в виду. – Ты… ты дал мне много пищи для размышлений.
– Не за что.
– И еще…
Я понятия не имел, чего ожидать после этого «и еще». Но получил настоящий гребаный подарок судьбы.
– Знаешь что? – продолжил Сэйнт. – Думаю, я все-таки оставлю эту благотворительность про жуков. По крайней мере, пока не разберусь… ну, не разберусь со всем своим дерьмом.
– Это очень благородно, – сказал я, лишь отчасти неискренне. – Думаю, твоя мать гордилась бы тобой.
На секунду показалось, что Сэйнт не знает, что с этим делать. Но в конце концов решил поверить.
– Ты хороший человек, Люк Фл… Люк О’Доннелл.
Улыбнувшись мне, он в последний раз показал козу.
И ушел.
Семь часов спустя «НАВОЗЖ-Фест» был уже в самом разгаре, и, если честно, я нервничал сильнее, чем когда-либо за все время подготовки. Раньше меня больше всего пугала мысль, что все это вообще не состоится. Теперь же главной проблемой было то, что посреди поля находилось десять тысяч человек, каждый из которых заплатил вполне приличные деньги за билет, каждый хотел есть, развлекаться и, желательно, не быть затоптанным насмерть из-за того, что я что-нибудь пропустил на инструктаже по технике безопасности.
Но, помимо этого, атмосфера была отличной.
Пока Настоящий Оригинальный мужской хор Скенфрита выходил на сцену под куда более теплый прием, чем я ожидал от публики, которая в большинстве своем последние полдесятка лет не следила за мероприятиями НАВОЗЖ, я улизнул за кулисы – ладно, скорее за сцену – и позволил себе перевести дух.
Я уселся на один из тех квадратных ящиков с кучей ручек и переключателей, которые, как я начинал подозревать, на самом деле могли даже не быть усилителями, и строго напомнил себе дышать. С напоминаниями у меня все было отлично, а вот с самим дыханием не очень, когда из-за другого огромного ящика с еще большим количеством загадочных ручек появился Оливер.
– Вот ты где, – сказал он, успокаивающе положив ладонь мне на спину.
– Блядь. Что еще случилось?
– Ничего. Я просто искал тебя, потому что ты мой парень и мне хотелось тебя увидеть.
– А. – Это было логично. – А где Джас?
– С нашей собакой и друзьями. У нее все хорошо.
– А Мейзи?
– Уехала некоторое время назад. И у нее тоже все хорошо.
– А.
Честно говоря, когда у меня не было повода для паники, у меня не оставалось вообще ничего.
Пару минут я честно разбирался со своим ничем, а потом Оливер сел рядом. Было тесновато, но ради близости оно того стоило.
– Ты хорошо справился, Люсьен.
– Спасибо. Пожалуй, да. И, возможно, Сэйнт даже позволит нам продолжить работу.
– Рад это слышать. Но ты ведь понимаешь, что спасение НАВОЗЖ никогда не было твоей обязанностью?
– Отлично. Жаль, что ты не сказал этого несколько месяцев назад, до того как я все это устроил.
Он рассмеялся.
– Если помнишь, я настоятельно рекомендовал тебе обратить внимание на стремительно развивающуюся сферу догстаграмминга.
– Не искушай меня. Спад еще не застрахован от матросского костюмчика.
– Если Джас сможет что-то с этим сделать, то вполне застрахован.
На секунду мы замолчали. Настолько, насколько вообще можно молчать, когда где-то позади валлийский мужской хор во всю мощь выводит Men of Harlech.
Потом Оливер сказал:
– Ты ведь знаешь, что я очень тобой горжусь?
– За то, что сделал работу, которая вообще не была моей?
– Есть множество вещей, которые не входят ни в чьи обязанности, но все равно должны быть сделаны. И если бы больше людей брали на себя ответственность, мир был бы гораздо лучше.
– Вроде переработки мусора, приемных детей и прочего дерьма?
– Особенно переработки мусора. На днях ты выбросил бумажный пакет, полный апельсиновой кожуры, в общий мусор.
– Я был занят, – возмутился я. – Я был занят тем, что менял мир к лучшему и всякое такое.
– Компостируемые отходы внутри перерабатываемой упаковки. Настоящее оскорбление поверх оскорбления.
– Потом меня накажешь.
– Даже не мечтай. К вечеру ты наверняка будешь без сил.