Джас вздрогнула так театрально, что я почти не поверил.
– Она ведь не вытащит меня на сцену и не заставит петь с ней дуэтом?
Тут я мог ответить с абсолютной уверенностью.
– Нет. Она слишком добрая. И слишком тщеславная.
Убедившись, что за Спадом кто-то присматривает, Джас пошла вместе с нами к сцене.
– Мне жаль, что твоя мама не смогла остаться, – тихо сказал я ей, когда последние аккорды исполнения Hen Wlad Fy Nhadau Настоящим Оригинальным мужским хором Скенфрита начали затихать.
Я старался проявить сочувствие и боялся, что мог промахнуться мимо цели. Но Джас выглядела довольно спокойной.
– Зато ей бы понравилась музыка. А толпа – не особо.
Мы с Джас и Оливером поднялись на сцену и устроились за кулисами, вне поля зрения всех, кроме техников и бэк-вокалистов.
На противоположной стороне я увидел Джуди. У ее ног лежали собаки, вероятно совершенно вымотанные после прогулки.
А потом перед нами появилась моя мама. Моя настоящая мама.
Она выглядела моложе, живее и – в том смысле, о котором я предпочитал не задумываться слишком долго, – больше похожей на саму себя, чем я вообще когда-либо ее помнил.
Она вышла к фестивальной толпе, которая приветствовала ее так, как умеют приветствовать только десять тысяч искренне счастливых и вполне неплохо накормленных людей.
– Привет, «НАВОЗЖ-Фест»! – крикнула она с той непринужденной уверенностью, которая бывает только у легенд рок-н-ролла. – Меня зовут Одиль О’Доннелл. Я собиралась сказать, что рада вернуться, но, если честно… – Она прижала ладонь к сердцу. – Я никуда не уходила. Я здесь. Я здесь ради вас. И я никуда не уйду.
В тот момент я бы поставил хорошие деньги на то, что каждый человек в этой толпе решил, будто она говорит именно с ним. Лично.
Но для меня эти слова звучали иначе. Потому что я прожил их. И знал, что они правдивы до последнего слова. И больше всего на свете хотел услышать их от людей, которых любил. Я положил руку на плечо Джас, а Оливер обнял меня за талию.
И заиграла музыка.
Эпилог
Джас было шестнадцать, когда она ушла от нас.
Экзамены GCSE она сдала… нормально, кажется. С тех пор как оценки стали обозначаться цифрами вместо букв, я окончательно перестал понимать, что они значат, но по музыке она получила восьмерку, чем мама была невероятно довольна. Оливер больше радовался тому, что по математике у нее вышла шестерка, потому что с математикой она мучилась все это время, а чтобы позволить ему помочь ей разобраться, потребовались целые годы.
В то утро, когда за Джас должна была приехать ее мать, я встал рано.
В последнее время это происходило все чаще. Жаворонком мне не стать никогда, но между собакой и ребенком я как-то незаметно привык, что до десяти утра уже есть чем заняться, и хотя мне это по-прежнему не нравилось, мозг постепенно смирился с тем, что теперь это моя нормальная жизнь.
– Кофе? – предложил Оливер, пока я сонно таращился в тостер.
– М-м?
– Хочешь кофе?
Ответить сил у меня почти не было, но Оливер все равно сделал мне чашку.
Это был один из тех поступков, которые ощущались как любовь.
Обняв меня, он легонько поцеловал меня в шею.
– Мы готовились к этому.
– Мы это обсуждали, – возразил я. – Но не готовились. К такому невозможно подготовиться.
– Да, – согласился Оливер.
И некоторое время мы просто стояли так: он обнимал меня, а я прислонялся к нему, словно во всем мире существовали только мы двое.
Я старался не думать о том, что через час с небольшим это станет немного ближе к правде.
В доме действительно останемся только мы вдвоем. Ну, мы и Спад.
Нас прервал звук глубочайшего отвращения со стороны Джас. Того самого подросткового отвращения к взрослым, с которыми приходится жить и которые позволяют себе проявлять чувства. Не гомофобного. Просто подросткового.
– Вы двое уже закончили быть отвратительными?
Оливер едва повернул голову в ее сторону.
– Нет.
Я высвободился из его объятий и постарался не расплакаться.
– И никогда не закончим.
Протиснувшись мимо нас, Джас схватила пару ломтиков хлеба и отправила их в тостер. От привычки стащить еду и немедленно исчезнуть она избавилась уже больше года назад. Когда тосты были готовы, она намазала их маслом, достала из шкафчика пакетик морской соли и художественно посыпала сверху несколькими кристаллами.
– Так, – начала она. – В ее голосе прозвучала нотка, которой, как мне казалось, я никогда прежде не слышал. – Это все как-то странно, да?
Я вдруг совершенно перестал понимать, куда девать руки.
– Я стараюсь, чтобы не было.
– Мы очень рады, что Мейзи может забрать тебя домой, – сказал Оливер чуть бодрее. – Но это не значит, что мы не будем по тебе скучать.