– Думаю, нам пора…
– Не будем вас задерживать, – твердо вмешался Оливер.
Что, к сожалению, было правдой. На многих уровнях.
Мы уже закрыли дверь и начали отступать в гостиную с тем самым безоговорочно разбитым сердцем, когда в дверь снова постучали.
Спад, мать его, потерял голову.
– Полагаю, – сказала Джас, когда мы с Оливером снова открыли дверь, – что, если смотреть на вещи в целом и учитывать все обстоятельства, вы были не совсем дерьмовыми приемными родителями.
Оливер прижал руку к груди.
– Спасибо. Для меня это много значит.
– Для ясности, – добавил я, – он сейчас изображает сарказм, но мы оба действительно это ценим.
У меня возникло ощущение, что Джас уже на треть пожалела о сказанном.
– И еще, – добавила она, – возможно, иногда я даже буду по вам скучать.
Она присела на корточки и взъерошила шерсть Спада.
– И я точно буду скучать по тебе, потому что ты лучший мальчик на свете, правда?
– Мы мешаем? – спросил я.
Джас подняла взгляд и криво усмехнулась.
– Если честно, немного.
– Для ясности, – сказал Оливер с той строгостью, которую Джас уже давно перестала воспринимать всерьез, – нашу собаку ты забрать не можешь.
– Ага, – продолжила Джас, сочувственно гладя Спада. – Несправедливо, правда, дружок?
– Арооууу, – согласился Спад, маленький пушистый предатель.
Когда наша приемная дочь – бывшая приемная дочь – наконец закончила демонстративно игнорировать нас ради собаки, она выпрямилась.
И затем, с выражением лица, ясно предупреждавшим: «Не сметь говорить ни слова», обняла меня. Потом обняла Оливера. Потом снова присела погладить Спада.
– Ну все, – сказала она. – Я ушла. Но еще вернусь проверить, как тут Спад, так что ведите себя прилично.
Мы пообещали, что будем. Закрыли за ней дверь. И тогда она действительно ушла.
– Арооуу? – тревожно спросил Спад, пока мы шли обратно по дому, который внезапно стал гораздо пустее и гораздо тише.
Я пошел за Оливером в гостиную. Он оглядывался по сторонам так, словно не узнавал ее.
– Знаешь, – сказал он, – я не могу вспомнить, когда мы в последний раз пылесосили за диваном. Наверное, стоит его отодвинуть и…
Тут он прикрыл глаза ладонью и расплакался.
И это даже принесло некоторое облегчение, потому что дало мне занятие, отличное от того, чтобы самому расплакаться. Я осторожно усадил его на диван, за которым мы этим вечером совершенно точно не собирались пылесосить.
Он предпринял безнадежную попытку вытереть глаза.
– П-прости.
– Ага, – сказал я. – Как ты смеешь проявлять эмоции.
– Это выглядит немного недостойно.
– Да к черту достоинство, Оливер. Наш ребенок только что ушел.
– К своей матери. И для нее это правильно.
Я знал, что у Оливера обязательно есть носовой платок, даже если он временно забыл об этом. Я вытащил его из кармана и протянул ему.
– Что-то может быть правильным и при этом все равно причинять боль.
– Знаю. Просто все особенно запутанно, когда правильная и болезненная вещь – это именно та правильная и болезненная вещь, к которой ты два года стремился. А потом она наконец происходит и оказывается гораздо болезненнее, чем должна была бы.
– А может быть, – спросил я, – мы просто оба грустим и пытаемся все слишком усложнить?
Оливер посмотрел на меня сквозь слезы.
– А ты не… Я знаю, какой ты. Ты ведь не думаешь, что это моя вина? Что она ушла?
– Что? Нет. Откуда ты это вообще взял?
– Наверное, я просто понимаю, что если бы оставил все как есть, она, скорее всего, осталась бы до восемнадцати.
– А может, и нет. Могло случиться что угодно.
– Но я все равно мог ускорить…
– Оливер.
Я поцеловал его тем поцелуем, который означал: я тебя люблю, но заткнись.
– Перестань. Все участники этой истории взрослые люди. Ну, почти все. Кроме Джас. Хотя нет, кроме Джас и Спада.
– Руф, – согласился Спад, сидевший у ног Оливера и оказывавший моральную поддержку по-собачьи.
– Мейзи хотела вернуть свою дочь. Джас хотела вернуть маму. И ты помог этому случиться. И я люблю тебя за то, что ты помог этому случиться. Даже если… – Я тяжело вздохнул. – Даже если нам обоим сейчас от этого больно.
Оливер на мгновение закрыл глаза.
– Прости, – снова сказал он. – Не за эмоции. За то… что веду себя глупо.
– Эй. – Я отмахнулся. – Мне нравится, когда ты ведешь себя глупо. Так я чувствую себя полезным.
Он сумел выдавить сквозь слезы улыбку.
– В отношениях есть вещи куда важнее, чем быть полезным. Ты меня этому научил.
– Да, но с ними у меня и так все отлично.
– Это правда, – согласился он, явно имея в виду нечто совершенно другое и гораздо более лестное. Он слегка повернулся ко мне. – Не знаю, что бы я без тебя делал, Люсьен.