Я сделал то самое неловкое движение, которое невольно делаешь, когда долго с кем-то встречаешься: просто взял и естественным образом придвинулся к нему вплотную, словно две последние конфетки Maltesers на дне пачки.
– То есть, ты хочешь сказать, что в первый раз я был занят своей безумно интересной подругой-художницей, во второй раз был сексуально-саморазрушителен, а в третий предстал человеком-загадкой?
– И посмотри на себя теперь. – Сдавшись под натиском своего внутреннего Malteser, Оливер притянул меня к себе. – Совершенно погубил себя домашним уютом.
– И не говори. Кошмар какой-то. Как ты вообще посмел сделать меня счастливым?
Оливер потянулся вверх и поцеловал меня очень мило и абсолютно пристойно для детского дня рождения.
– А как ты посмел сделать счастливым меня?
У меня случилась одна из тех секундных вспышек, когда видишь себя как бы со стороны, или сверху, или глазами того человека, каким ты был когда-то.
– Блядь, – констатировал я. – Мы официально вызываем рвотный рефлекс.
– Если тебя это хоть немного утешит, – промурлыкал Оливер, и его глаза, ставшие совсем мягкими и серебряными, замерли напротив моих, – я как раз собираюсь снова сделать тебя несчастным.
– Ты ведь сейчас скажешь, что нам нужно пойти покрутиться среди гостей? Поиграть в социализацию. Поддержать друзей.
– Мне даже не пришлось этого делать. Я просто развел тебя на то, чтобы ты сказал это вместо меня.
С величайшей торжественностью Оливер выудил блестящий радужный праздничный колпак из стопки точно таких же блестящих радужных колпаков и нацепил его мне на голову. Резинка впилась мне за уши так плотно, что я сразу запереживал, не стал ли я похож на принца Чарльза. На короля Чарльза. Блядь, мы ведь были вместе с Оливером уже при двух монархах и бог знает скольких премьер-министрах.
– Пошли. – Он взял меня за руку наполовину нежно, наполовину повелительно (в других обстоятельствах меня бы это дико завело) и увлек за собой во двор. Где первое, что я заметил в этом прекрасном августовском дне, стоило мне выйти на солнце, был тот неоспоримый факт, что ни один другой взрослый, мать его, не стоял в праздничном колпаке.
Помимо меня, выглядящего как полный придурок, в саду также бушевал ураган перевозбужденных детей, которые носились туда-сюда с тем безумным упорством, какое бывает только тогда, когда мир слишком огромен, твои ноги слишком малы, а тебе еще не нужно париться об уплате налогов, ипотеке или о том, что в один прекрасный день ты гарантированно умрешь. Меж ними тут и там мелькали привычные атрибуты детского праздника: воздушные шары, раскладные столы, ломящиеся от праздничной снеди, и небольшие кучки взрослых на самых разных стадиях пофигизма.
Мы направились к ближайшей группке, состоящей из Дженнифер и Питера со стороны Оливера, и Джеймсов Ройс-Ройсов с моей. Хотелось верить, что это добрый знак в пользу стабильности наших отношений: мало того, что мои друзья становились его друзьями, а его моими, так еще и мои друзья, судя по всему, начали вовсю дружить с его друзьями. Ну, или мы просто все окончательно растворились в безликой каше тридцатилетних людей с работой и обязательствами.
– Ну, как вы тут? – спросил Оливер. – Сто лет не виделись. – Он обращался ко всем сразу, но развернул вопрос чуть больше в сторону Дженнифер и Питера. Собственно, именно поэтому я и был рад, что притащил с собой Оливера. Потому что он умел сказать: «Привет, мы не общались с момента вашей последней неудачной попытки ЭКО», и при этом не выглядеть распоследней мразью.
– Да неплохо, – отозвалась Дженнифер с чисто британским кивком. – Дел навалом. Пытаюсь убедить один аналитический центр, что нельзя победить торговлю людьми, если привлекать к уголовной ответственности самих же жертв этой торговли.
– Пока я, – добавил Питер со своей привычной сухостью, – иллюстрирую книжку про лягушонка, который учится делиться мухами с другими лягушатами.
Джеймс Ройс-Ройс тем временем взирал на это копошащееся младенческое болото с тем сосредоточенным восторгом, который когда-то приберегал исключительно для идеально зажаренных голубей, а теперь делил между идеально зажаренными голубями и собственным ребенком.
– Вы только посмотрите на него, – восхитился он. – Рассекает на этом трехколесном велике как заправский чемпион.
Поскольку посмотреть было проще, чем не смотреть, я посмотрел и узрел Малыша Джея, который ехал на упомянутом велосипеде весьма посредственным образом. Впрочем, я уже научился не говорить ничего даже отдаленно похожего на правду.