Приподнявшись еще немного, я опустил солнцезащитный козырек и прищурился в зеркальце.
– Блядь, – повторил я, на этот раз вполне осознанно. – Нам ни за что не отдадут собаку. Я выгляжу как героиновый наркоман со стажем.
Оливер отстегнул ремень безопасности и протянул мне бутерброд – должно быть, купил его, пока я спал беспробудным сном эгоистичной скотины.
– Я работал со многими героиновыми наркоманами, и, как и любые другие люди, все они очень разные. Думаю, ты имеешь в виду, что выглядишь изможденным, потрепанным и интригующим. Впрочем, ты всегда так выглядишь, и тебе это идет.
– Спасибо за бутерброд, – кротко поблагодарил я, разворачивая вощеную бумагу и наполняя салон запахами маринованных огурцов, горчицы и пастрами. – Правда, спасибо. Это просто спасение.
Оливер слегка покраснел.
– Ну, на данном этапе я уже неплохо тебя изучил.
Справедливости ради, моя привычка набивать рот соленым мясом сразу после незапланированной бессонной ночи не была государственной тайной. Но от этого забота Оливера не становилась менее трогательной.
– А ты как же? – поинтересовался я сквозь огромный кусок солонины.
Он помахал своим свертком, пахнущим куда менее аппетитно.
– Хумус, помидор и рукола.
– О, разве они не заняли шестое место в хит-парадах в семьдесят третьем?
– Точно, со своим психоделическим хитом «Растительный грув».
Благодаря еде и лучшему парню во вселенной я стремительно приходил в себя.
– Жаль, их второй альбом провалился. Задним умом понимаешь, что «Слава Сейтану» было не самым удачным названием для той эпохи.
– А «Хардкорный Кворн» вообще запретили в тринадцати странах.
Я ностальгически вздохнул.
– И что с ними в итоге стало?
– Хумус и Рукола ушли из шоу-бизнеса, а Помидор умер от передозировки тофу. Трагедия, если подумать.
– Я всегда говорил, что нам нужен более строгий контроль над оборотом тофу.
Оливер посмотрел на меня с напускной серьезностью.
– Люсьен, неужели ты не понимаешь, что любая попытка законодательно искоренить проблему тофу приводила лишь к стигматизации его потребителей и уходу рынка в теневой сектор?
– Ох, черт, – я со стуком откинул голову на спинку сиденья.
– Что теперь-то не так?
Слово «теперь» в этой фразе брало на себя слишком много, но я решил этого не замечать.
– Ничего. Просто я... – Довольно трудно закатить глаза на самого себя, когда они и так внутри черепушки. – Ну, ты понимаешь. Люблю тебя. Типа. Очень сильно.
– Иди сюда.
Я перегнулся через рычаг переключения передач, Оливер потянулся мне навстречу, и мы поцеловались. Поцелуй вышел куда более долгим, чем диктовал здравый смысл, учитывая, что от одного из нас разило хумусом, от другого – пастрами, а того, кто пах пастрами, вдобавок наполовину душил ремень безопасности, который он забыл снять. В конце концов мы вспомнили, что находимся на парковке в Баттерси, и как бы иронично это ни звучало, нам совсем не хотелось быть арестованными за непристойное поведение в общественном месте.
– Я тоже тебя люблю, – отозвался Оливер с гораздо меньшим количеством всяких «э-э», «типа» и «ну ты понимаешь», чем я лично считаю нормальным. – А теперь пойдем заберем Спада.
Примерно так же, как при покупке машины и, собственно, нашего дома, Оливер занимался оформлением документов, а я сидел на неудобном стуле и наблюдал за этим процессом. Не скажу, что из всего, чем Оливер мог бы заниматься на моих глазах, это было самым сексуальным зрелищем, но уж точно не самым худшим. В человеке, который выглядит так, будто четко разбирается в административных вопросах, было нечто невероятно привлекательное и слегка мне чуждое. Да и вообще в любых вопросах. Вероятно, включая постельные. Потому что за пять лет регулярного секса мне ни разу не надоело то, как Оливер переворачивает меня на живот с таким видом, словно собирается подписать в трех экземплярах.
Наконец, спустя время, которого хватило бы, чтобы заподозрить издевательство, но недостаточное, чтобы начать возмущаться и не прослыть при этом козлом, нам разрешили уйти. И уйти нам разрешили не с пустыми руками, а с коробкой. И в этой коробке официально разрешалось находиться собаке.
Мы закрепили переноску Спада на заднем сиденье и замерли на мгновение, осознавая тот факт, что в нашей машине теперь стоит переноска, а в ней сидит самая настоящая собака. Я сжал руку Оливера.
– У нас есть собака, – сказал я ему.
– Да, – ответил он.
Спад преданно смотрел на нас сквозь решетчатое окошко, словно невероятно доверчивый заключенный. Мы назвали его Спадом4 потому что при первой нашей встрече в приюте он был меньше, круглее и безумно походил на картофельный клубень. И если Оливер ратовал за что-то более изысканное, вроде Эдварда (в честь короля) или Марис (в честь сорта картофеля «Марис Пайпер»), я предпочел не мудрствовать лукаво и рубить напрямую. Спустя пару недель он по-прежнему оставался маленьким и коричневым, с огромными темными глазами и невероятно подвижным хвостом, но теперь его очертания стали заметно больше походить на собачьи.