– Люсьен. – Оливер нежно прижался своими губами к моим. – Мне безумно нравится твоя забота, даже если ты обычно притворяешься, что тебе все равно.
– У тебя явно заниженные стандарты, раз сопереживание грустному щенку кажется тебе чем-то из ряда вон выходящим.
– Я просто к тому, что ты прикладываешь кучу усилий, чтобы скрыть эту свою сторону.
Оливер поцеловал меня снова. А потом еще раз. И постепенно его поцелуи начали спускаться ниже, что обычно приводило меня в полнейший восторг.
– Оливер, – воскликнул я. – Ты что, пытаешься соблазнить меня прямо сейчас? Пытаешься заняться со мной сексом под аккомпанемент рыданий собаки?!
– Я пытался отвлечь тебя от собаки, с которой, повторяю, все хорошо сейчас и будет хорошо потом.
Я умудрился оттолкнуть от себя своего безумно сексуального, умного и принципиального парня-барристера.
– Я не в настроении. Совершенно не в настроении. И это хуже даже того случая, когда мы оба отравились.
– Прости, – виновато произнес Оливер, к его чести, выглядя немного смущенным. – Я понимаю, что тебе сейчас тяжело. Я... просто... Прости.
Я приподнялся на локте, наклонился над ним и приблизил свое лицо к его лицу на расстояние, которое допустимо только в очень долгих отношениях и только если вы оба недавно почистили зубы – да и то, честно говоря, далеко не всегда.
– Тебя серьезно вообще не волнует... – Я замолчал, позволяя Спаду, который продолжал заунывно выть, сказать все за себя. – Вот это? Прямо сейчас.
Оливер тихонько вздохнул.
– Конечно, это неприятно. Но я знаю, что так будет лучше – и для Спада, и для нас, – поэтому считаю, что проявить ответственность означает довести дело до конца.
– А если мы просто... проверим его?
– Тогда он успокоится на пару минут, а когда ты вернешься в постель, снова почувствует себя брошенным.
Утыкаясь носом в плечо Оливера, я начал подозревать, что переживаю глубокий экзистенциальный кризис.
– Кажется, я не верю в концепцию «жестокость во благо». По-моему, это просто жестокость.
– И обычно я бы с тобой согласился, – ответил Оливер, снова обретая спокойствие, раз уж с неуместным возбуждением было покончено. – Но это не жестокость. Это необходимость.
– Я почти уверен, что именно так жестокие люди и оправдывают свою жестокость.
– Таково единогласное мнение экспертов.
– Ну и... к черту экспертов.
Одна из бровей Оливера осуждающе взлетела вверх.
– При нынешней ситуации в мире не думаю, что подобные лозунги стоит поддерживать.
– Да ладно тебе. Это же не Брекзит и не вакцины. Это очаровательный щенок, наш щенок, которого мы заставляем страдать.
– Люсьен. – В голосе Оливера прорезались те самые редкие нотки иссякающего терпения, которые появлялись лишь тогда, когда он искренне за что-то переживал, но ничего не мог исправить. – У нас есть три варианта. Мы можем пойти вниз и проверить Спада, что ровным счетом ничего не изменит, как только мы вернемся в постель. Мы можем создать прецедент и позволять ему делать все, что вздумается и когда вздумается, но в таком случае мы станем – и я хочу это подчеркнуть – крайне безответственными хозяевами. Либо мы можем продолжать следовать выбранному курсу.
Окей, он включил риторику. И я прекрасно понимал, что это риторика. Я прожил с Оливером достаточно долго, чтобы изучить ход его мыслей, понять, как он строит аргументацию, и даже иногда, в исключительно удачные дни, бить его его же оружием. Но сегодняшний день, начавшийся с родов моей подруги на мосту Миллениум и закончившийся тем, что моя собака проходила все стадии принятия неизбежного в моем кабинете, трудно было назвать удачным.
Проблема заключалась в том, что технически Оливер был прав. Оставить Спада выплакивать свое маленькое собачье горе действительно было лучшим решением, если мы думали о долгосрочной перспективе и хотели вырастить послушного пса. А мы этого хотели. Тем более что если мы не способны правильно воспитать питомца, это, скорее всего, означало, что мы сядем в лужу и в любых других семейных вопросах, и ставило под сомнение нашу способность заботиться о... о любых других собаках, которых мы, возможно, захотим завести в будущем.
Вот только мне безумно хотелось перестать чувствовать себя паршиво прямо сейчас. И мне хотелось, чтобы Спад перестал чувствовать себя паршиво. И чтобы Оливер тоже перестал расстраиваться – а я был практически уверен, что за всей этой рациональностью, жесткими мерами и финальными доводами он тоже переживал. К сожалению, сказать это вслух и не показаться при этом конченым эгоистом было невозможно. Словно мой личный комфорт заботил меня больше, чем Высокое Звание Ответственного Владельца. В этом и заключался главный минус отношений с партнером, который оттачивал навыки ведения дискуссий в Оксфорде и суде, пока я оттачивал свои в три часа ночи у барной стойки.