По крайней мере, Спад наконец успокоился. Возможно, ночь, проведенная в вольере, помогла ему понять, что мы всегда будем рядом, даже когда выходим из комнаты. А возможно, Оливер и все его книги о собаках просто ошибались.
– Оливер, – начал я. – Мне нужно кое-что…
– Аррооуууууу, – донеслось снизу от Спада. – Для такой маленькой собаки легкие у него были впечатляющие. – Аррооуууууу.
– Блядь.
Оливер аккуратно вложил закладку в книгу «Человек, который умер дважды».
– Ты хотел мне что-то сказать?
(– Аррооуууууу.)
– Нет.
Я зарылся лицом в подушку.
– Ты уверен? – спросил он. – Обычно, когда тебе нужно сообщить что-то важное, ты весь день откладываешь разговор, а потом начинаешь туманно намекать на это уже в постели.
– Это… – Я поискал сокрушительный ответ, ненадолго задумался, не скатиться ли до уровня детсадовских обзывательств, но в итоге ограничился: – Очень проницательно. И ужасно раздражает.
(– Аррооуууууу.)
– Да. – Каким-то образом даже через подушку я понял, что Оливер улыбается. – Забота о твоих чувствах – одна из самых ужасных моих черт.
– И правда.
– Постараюсь исправиться. А пока – что случилось?
(– Арр-арр-арроооуууууууу!)
Такие разговоры и без того давались нелегко, а уж когда этажом ниже тосковал несчастный щенок – тем более. Поэтому, когда мой рот с молчаливого согласия мозга произнес: – Это из-за Спада, – технически это даже не было ложью.
– Вообще-то я об этом подумал.
Оливер сунул руку в карман пижамы – оказывается, я состоял в длительных отношениях с человеком, который носил пижамы с карманами, – и достал маленький пластиковый пакетик. На мгновение мне показалось, что он выбрал крайне неадвокатский способ решения проблемы и собирается предложить нам обдолбаться до беспамятства.
Честно говоря, я бы не отказался.
– Со счастливым вторым днем собаковладения, – сказал Оливер, высыпая мне в ладонь пару синих силиконовых берушей.
Я оценил заботу, но…
– Ты ведь понимаешь, что проблема не в шуме, да?
– Понимаю. Но будет проще, если ты не будешь его слышать.
(– Арр-арр-арроооуууууууу!)
– Не уверен, – осторожно начал я, – что хочу облегчить себе задачу по игнорированию плачущей собаки.
Оливер вздохнул.
– И это очень мило с твоей стороны. Но лучший способ отучить собаку плакать – не реагировать на ее плач.
– Ладно, но… – Я барахтался, как человек, который не прочитал ни одной книги о собаках. – Разве это не что-то вроде токсичной собачьей маскулинности? Мы не учим его подавлять свои чувства?
Любая мысль о том, что Оливер проявляет бессердечие, испарилась, стоило мне увидеть его взгляд – полный сочувствия и грусти.
– Люсьен, – сказал он, проводя кончиками пальцев по моей щеке, – я очень рад, что мы решились на этот шаг вместе. Но у нас должно оставаться наше пространство. Наше время. Если наша спальня превратится в место, где мы только и делаем, что переживаем за Спада, долго я так не выдержу.
(– Аррооуууууу)
Когда Оливер выразился именно так, я тоже понял, что долго не выдержу. Я издал неопределенное: «Ну, наверное» и вставил беруши.
В буквальном смысле они помогли. Я больше не слышал ни Спада, ни почти ничего вокруг. Вот только вместо того, чтобы слушать, как моя собака надрывается от тоски, я начал представлять, как моя собака надрывается от тоски. Что, если уж на то пошло, было еще хуже.
Оливер наклонился и поцеловал меня на ночь. Потом, забыв, что я только что вставил беруши, что-то сказал.
– Что? – переспросил я, не вполне понимая, насколько громко говорю сам.
Он повторил.
Судя по тону, это должно было прозвучать утешающе. Поэтому я просто кивнул, устроился в своем привычном положении для засыпания у Оливера под боком и закрыл глаза.
– Люсьен, – сказал на следующее утро Оливер. – Так продолжаться не может.
Мы со Спадом высунули головы из гнезда из одеял, которое я соорудил для нас.
– Я знаю. Просто…
Вот только никакого продолжения после «просто» у меня не находилось.
Повисло долгое, неловкое молчание. Оливер смотрел на меня с таким выражением лица, что я почти начал скучать по временам, когда он просто злился.
– Я опаздываю, – наконец сказал он.
Оливер никогда в жизни не опаздывал. Но отчасти потому, что ему всегда казалось, будто он опаздывает. И сильнее всего это чувство мучило его именно тогда, когда он был расстроен.