– Нет. Я готовлю тебе ужин. Потому что я тебя люблю, – мой голос становился все быстрее и тише по мере того, как я продолжал, – инамнужнопоговоритькоеочем.
– Кто вы и что вы сделали с Люсьеном О’Доннеллом?
– Очень смешно. – Я бросил в сковороду банку помидоров следом за нутом и близоруко уставился в смесь своих грустных и раскисших овощей. – Как вообще выглядит томление на медленном огне?
Оливер заглянул мне через плечо. – Не так. – Он потянулся мимо меня и прибавил огонь, а когда томатный сок забулькал – убавил обратно. Потом чмокнул меня в щеку с бесконечной нежностью и спросил: – Кстати, как там Спад сегодня?
– Хорошо, – сказал я, кивая. – Можешь сам проверить по Списку Косяков, если хочешь.
Он тихо засмеялся.
– Нет, я тебе верю. Раз ты можешь присмотреть за плитой – пойду переоденусь.
Откровенно говоря, мне всегда нравился этот момент – когда Оливер только собирался переодеться, придя с работы. Когда он еще весь застегнут и серьезен, но вот-вот перестанет быть застегнутым и серьезным. Но мои личные фантазии – не повод заставлять человека, которого я люблю, сидеть весь вечер в неудобной рубашке. Ну, разве что по особому случаю.
Я следил за овощами, пока Оливер бегал наверх, хотя и не вполне понимал, за чем именно слежу. Я вяло мешал варево и в кулинарном отчаянии наблюдал, как один из моих баклажанов распался на две обвисшие половинки, скрепленные лоскутком того, что раньше было фиолетовой кожицей.
Ну и ладно. Главное – намерение.
Решив, что лучше не станет, я разлил веганское месиво по двум тарелкам и украсил кинзой – примерно как кладут подушку на пятно на диване. Пока я нес их в столовую, из кабинета донеслось «Кто хороший мальчик?», и тут появился Оливер – в полном режиме Дома с Блэквудами. То есть в рубашке чуть поудобнее и брюках чуть менее официальных.
– Хороший знак, – сказал он, – что Спад уже сам идет в вольер.
Я поставил тарелку перед Оливером.
– Он прячется от моей готовки.
– Ну, значит, он воспринимает вольер как безопасное место.
– Тебе нужен вольер?
Оливер осторожно подцепил вилкой кусок чего-то, что могло быть перцем, могло быть кабачком, а могло быть кубиком нерастворившегося бульона.
– Нет-нет, это восхитительно. Спасибо тебе.
– Это не восхитительно, – сказал я. – Это отвратительно. Мы оба знаем, что это отвратительно.
– Восхитительно, что ты постарался.
Я не был уверен, как к этому относиться, и не нашел в этом ничего покровительственного. Может, дело в искренности, с которой Оливер это сказал. А может, осознание чужих слабостей без прикрас – важная часть взрослых отношений. Во всяком случае, я на это надеялся, потому что слабостей у меня хватало с запасом.
– Мы могли бы заказать доставку.
– Ни в коем случае. Ты это приготовил. Мы это едим.
– Отлично, теперь уже мне кажется, что меня наказывают.
– Если и так, – Оливер улыбнулся через стол, – то исключительно по твоей собственной вине. Так о чем ты хотел поговорить?
Я поерзал.
– Хм, там может оказаться несколько вещей.
– Одна из них, подозреваю, связана с тем, что ты две ночи спал на полу. По поводу второй я немного беспокоюсь, потому что не знаю, что это.
– Это не страшно, – сказал я. – Хотя, если честно, есть шанс, что НАВОЗЖ вот-вот накроется.
Улыбка Оливера аккуратно сложилась и убралась, уступив место именно той степени я здесь, и я не паникую.
– Неожиданно. Я думал, Жук-Драйв в этом году прошел хорошо.
– Прошел. Но большая часть финансирования шла от графа, а он как бы… отдал концы.
– Как бы? То есть он отдал концы самую малость?
Ладно, момент для уклончивости был явно выбран неудачно.
– Нет, он отдал концы по полной. Умер. Похоронили. Все честь по чести, с отпеванием в субботу и поминками в воскресенье.
– Мне жаль.
Я пожал плечами.
– Я едва был с ним знаком.
– Но он был колоритным человеком.
– Если судить по тому, что я знаю, его интересовали только работницы секс-индустрии и навозные жуки.
Одна бровь Оливера поднялась с порочным удовольствием.
– Типичный британский пэр?
– Говорят, он умер на батуте с тремя стриптизершами.
– Значит, – бровь Оливера так и осталась в порочном положении, – точно типичный британский пэр.
Я обожал Ироничного Оливера. И Оливер знал, что я его обожаю, а значит, это, скорее всего, было намеренной попыткой меня подбодрить. – Есть еще кое-что, – продолжил я без особого энтузиазма. – Возможно, он не оставил завещания. И если так – мы можем крепко влипнуть.
– Маловероятно. – Оливер капитулировал на овощном фронте, и я не стал спорить. Он собрал тарелки и унес на кухню, где сразу же загрузил их в посудомойку – ну разумеется. – Это не моя специализация, но даже если он умер без завещания, наследник скорее всего оставит все как есть. Целенаправленно разрушать дело жизни покойного родственника – это, как бы это сказать… некрасиво.