Я поплелся за Оливером на кухню с наименее щенячьим видом, какой мог изобразить, и привалился к дверному косяку.
– Спасибо, что объяснил простыми словами.
– Пожалуйста, – сказал он с усмешкой.
Господи, как я провел две ночи на полу без этого человека, без его бровей, без глаз под этими бровями, без его усмешки и губ, без его рук, без его… Ладно, я просто перечислял части тела, к которым сам себе запретил доступ.
– Слушай, – начал я. – Насчет…
В коридоре зацокали лапы, и крошечный пушистый комок просунул морду между моими ногами.
– Насчет него, – закончил я.
– Мрррф? – спросил Спад.
Я присел и почесал его за ухом – там, где ему нравилось больше всего.
– Привет, Спад. – Оливер подошел присоединиться к чесанию. – Был хорошим мальчиком сегодня? Хорошим мальчиком для папы Люсьена?
Папа Люсьен звучало куда менее дико, чем я ожидал, но я все равно запротестовал для порядка.
– Оливер.
– Прости. – Он с нарочито серьезным видом закашлялся, пряча смех, и продолжил трепать Спада. – Был хорошим мальчиком для Люсьена О’Доннелла, Хозяина Собак с Фобией Обязательств?
Я поднялся, спасаясь от вполне заслуженных насмешек Оливера, сложил руки и принял серьезный вид.
– Заткнись. Он был хорошим мальчиком. Он был и остается лучшим мальчиком. И это примерно то, о чем я хотел поговорить.
– Мне все равно, насколько песик хорош, – сказал Оливер, вкладывая в слово песик больше серьезности, чем я считал физически возможным, – в нашей кровати он не спит, и ты не можешь вечно жить внизу.
– Я знаю. Но мне кажется, здесь есть компромисс.
Оливер и Спад оба посмотрели на меня – Оливер с легким нетерпением, Спад просто по-собачьи.
– Мы уже это обсуждали. Ему нужно учиться, и нам нужно быть последовательными.
– Да. Но я кое-что почитал… – Я осекся, потому что Оливер посмотрел на меня с неприятно удивленным видом. – Эй. Я умею читать.
– Да, но обычно предпочитаешь не читать.
– Это о моей грамотности или о нашей собаке?
– Судя по всему, о том и о другом.
– Ладно, так вот, – я упрямо продолжил, – одна из книг, та, где на обложке щенок…
– Люсьен, там на всех обложках щенки.
– Щенок на обложке вот так. – Я поднял руку, изображая щенка, подающего лапу. – И в этой книге написано, что хотеть, чтобы твоей собаке не было грустно – это нормально и правильно, и что делать для этого кое-что – тоже нормально.
– Я прочитал все книги про щенков, и ни в одной не рекомендуется спать на полу в кабинете.
Оливер умел быть несносно упрямым, когда ты предлагал ему, как выразилась мама, пойти в обход.
– Нет, но там написано, что можно позволить щенку спать в своей комнате в вольере первые несколько дней или недель.
– Это, может, и написано в одной книге, но это не…
– Не говори «не консенсус».
Оливер смотрел почти обиженно – что было ему несвойственно.
– Ну, не консенсус же.
– Ладно, но…
– Что вероятнее, – он уже переходил от обиды к напору, – что этот один автор открыл неизвестный прежде метод воспитания щенков, при котором не нужно делать ничего эмоционально тяжелого, или что все остальные правы, а книга, которая тебе нравится, просто тебе нравится?
У меня начало складываться представление о том, каков Оливер в суде, и это представление мне как раз совершенно не нравилось.
– Я не думаю, что это вообще ситуация «кто прав, кто не прав», – сказал я ему, с тоской осознавая, что он лучше оперирует словами. – Это не вопрос правоты.
– Разумеется, это вопрос правоты. Я не хочу быть хозяином собаки, который не может совладать с питомцем, потому что в свое время не проявил твердости.
Честно говоря, я надеялся, что этот разговор пойдет в направлении: «Господи, Люсьен, ты совершенно прав, как я мог быть таким дураком». Но надежда – не то же самое, что ожидание. И, что хуже всего, я почти слышал голос Дэвида Блэквуда в интонациях Оливера. Тот урок, который так и не был усвоен до конца: что тебе полезно то, что тебе больно.
– Слушайте, – сказал я обоим – и Оливеру, и Спаду. – Давайте хотя бы уйдем из кухни.
Мы перешли в кабинет, я открыл дверь на террасу, чтобы Спад мог побегать по саду, а Оливер сел на ступеньку, и я встал рядом, лениво бросая мяч куда-то в сторону Спада.
– Можем хотя бы попробовать? – спросил я наконец.