Стоило кому-нибудь вытащить аргумент про школы, больницы и лекарство от рака, как защищать навозных жуков становилось практически невозможно. Любая попытка продолжить разговор мгновенно выставляла тебя человеком, окончательно потерявшим связь с реальностью.
А ведь десять секунд размышлений подсказали бы любому, что годовой бюджет НАВОЗЖ, пересчитанный в школы, больницы и лекарство от рака, позволил бы купить половину школьного класса, одну больничную койку или десятую часть клинического испытания препарата, которое почти наверняка закончилось бы ничем. Но люди почему-то очень не любили слышать, что их грандиозные планы спасения мира были всего лишь красиво оформленными проектами для самолюбования.
И хотя с моей стороны было несправедливо судить, у меня возникло ощущение, что Сэйнт как раз питал слабость к таким проектам.
Если бы только у нас был подходящий проект на продажу.
– Рак, – сказала доктор Фэрклаф, – это общий термин для целого ряда различных, хотя и связанных между собой заболеваний, которые крайне маловероятно поддадутся одному универсальному лечению.
Я каким-то чудом удержался от желания впечатать лицо в стол прямо перед собой.
– Доктор Фэрклаф хочет сказать, – пришлось мне вмешаться, – что исследования рака и без того получают огромное финансирование. А если вы хотите, чтобы ваши деньги действительно что-то меняли, небольшие организации вроде нашей способны добиться гораздо большего с куда меньшими ресурсами.
– Я понимаю, о чем вы, – заявил Сэйнт тем снисходительным, непробиваемым тоном, который я слишком часто встречал в своей работе. Обычно именно так кивали люди, в итоге выписывавшие чеки. – Но если уж начистоту, мне очень трудно воодушевиться насекомыми, которые едят дерьмо.
Тут он меня подловил.
Вся модель финансирования НАВОЗЖ держалась на людях, которые одновременно были достаточно экологически сознательны и достаточно очаровательно эксцентричны.
– Воодушевление, – предпринял я отчаянную попытку спасти ситуацию, прекрасно понимая, насколько она отчаянная, – вообще-то не является обязательным условием для поддержки благотворительной организации.
Сэйнт снова кивнул. Медленно. Вдумчиво. Так кивали люди, когда хотели сказать: «Я тебя услышал», хотя на самом деле ничего подобного не произошло.
– У меня есть влияние, – сказал он. – Платформа. Собственность. Я знаю, что мог бы стать заметным голосом правильного движения. Но сейчас слишком многое связано вот с этим. Он снова сделал тот всеохватывающий пренебрежительный жест рукой. – Со всем этим.
Впервые с момента появления Сэйнта Алекс почувствовал к нему сочувствие.
– Ох, когда смотришь на это под таким углом, ситуация и правда выглядит непростой. Нельзя же складывать все яйца в одну корзину. Я вот буквально на днях говорил Миффи: «Миффи, нам действительно нужны два дома на Мальдивах? А потом подумал: а что, если произойдет катастрофа и нам придется довольствоваться всего одной виллой?»
– Видите? – сказал Сэйнт, которого ничуть не смущало, что Алекс считает совершенно нормальной проблемой избыток мальдивских вилл. – Он понимает. И вам всем придется это понять тоже. В конце концов решение остается за мной.
– Разумеется, – сказал я, искренне благодарный Сэйнту за то, что он перебил меня прежде, чем я успел начать очередное «но…», которое ни к чему бы не привело.
– Я справедливый человек, – заключил Сэйнт, демонстрируя самое характерное качество людей, считающих себя справедливыми: непреодолимую потребность сообщать об этом окружающим. – Даю вам год. Завершите дела, найдите новую работу и все такое прочее. Экономическая ситуация сейчас непростая, и мне бы не хотелось выглядеть полным мудаком.
– Чрезвычайно великодушно с вашей стороны, – заметил Алекс, который, похоже, уже простил Сэйнту его заносчивость, потому что тот проявлял ее на приемлемом для аристократа уровне. – Хотя для памяти старика это все же сурово, не находите? В конце концов, Хилари действительно любил своих жуков.
– Да плевать мне на его наследие. Знаете, что он сказал, когда я заявил, что бросаю Оксфорд и уезжаю в тур со своей группой?
– Что? – спросил я с инстинктами человека, много лет профессионально вынужденного выслушивать богатых людей и их драму.
– Он сказал: «Де Ланси таким не занимаются». – Сэйнт нахмурился, глядя куда-то в прошлое с яростью человека, который сорок лет носил в себе одну и ту же обиду. – В итоге я сам оплатил все расходы. Пришлось даже продать свой Bentley.
Алекс выглядел потрясенным.
– О господи.
Я был на девяносто девять процентов уверен, что все кончено независимо от того, что мы скажем. Но моя работа заключалась именно в том, чтобы жить среди того самого одного процента.