– Мы не обсуждаем дробовики, задницы и опилки, – возразил Рис Джонс Боуэн. – Мы обсуждаем мою маму; то, что она никогда не смирилась бы с подобной ситуацией, и то, что мы тоже не должны.
Я не мог поверить, что именно Рис Джонс Боуэн сейчас выступал голосом… не то чтобы разума, потому что разумнее всего было бы просто поставить стулья на столы, выключить свет и закрыться…
…и спокойно обновить свои резюме. Но все же в его словах звучал голос чего-то. Голос людей, которые готовы за себя постоять. Голос тех, кто не собирается быть безвольной тряпкой. Голос неравнодушия.
Хотя это было неправдой. Я вполне мог в это поверить. С энтузиазмом бросаться спасать обреченное благородное дело – это было совершенно в духе Риса. А я, при всей своей любви наблюдать, как что-то рушится, вовсе не обязан был принимать в этом участие.
– Ладно, – сказал я. – Допустим, мы не сдаемся. Что тогда будем делать?
– А! – уверенно отозвался Рис Джонс Боуэн. – Рад, что ты спросил, потому что…
Я ждал.
Мы все ждали.
– Ну, если смотреть на это так…
Мы продолжали ждать.
– Ты же у нас специалист по привлечению финансирования, Люк, – закончил он. – Моя область компетенции – управление социальными сетями и защита данных.
На секунду он замолчал, советуясь со своей областью компетенции.
– Думаю, что можно было бы попробовать запустить хэштег. Что-нибудь вроде #графизспиталхэмстедапытаетсяотобратьфинансированиеунашейблаготворительнойорганизациипонавознымжукамиэтововсенекруто.
Барбара Кленч, попивая чай на веранде своего идиллического коттеджа, выглядела куда менее мрачно, чем обычно.
– Полагаю, вреда от этого не будет. И, возможно, нам стоит быть чуть менее фаталистичными. Доктор Фэрклаф? – Она внимательно посмотрела в экран. – Что вы думаете?
– Я считаю, что любой, кто не способен осознать важность жесткокрылых, является неисправимым нарциссом и не заслуживает того, чтобы с ним вообще вступали в диалог.
Так доктор Фэрклаф отвечала практически на все вопросы, только разными словами. Как многие исключительно умные люди, она искренне полагала, что несогласие с ней само по себе является дефектом личности.
– Возможно, – предложил я своим лучшим тоном человека, который старается не расстроить доктора Фэрклаф, – что граф пока просто не проникся жизненно важным значением пяти тысяч видов навозных жуков по всему миру и еще более шестидесяти местных видов, а значит, при правильном подходе его еще можно переубедить?
Доктор Фэрклаф впилась в меня – точнее, в камеру – взглядом, который можно было назвать стальным. Или, учитывая тему разговора, хитиновым.
– Продолжайте.
– Ну… – Я уже рассуждал вслух, но под влиянием Риса Джонса Боуэна и доктора Фэрклаф включилась та часть моего мозга, которая, как бы не хотелось это признавать, любила свою работу и действительно в ней разбиралась. – Насколько я понял Сэйнта…
– Прошу, не называй его так, – перебил Алекс. – Единственное, что хуже аристократа, – это титулованный аристократ. А единственное, что хуже титулованного аристократа, – это поощрять титулованного аристократа в его аристократичности.
Я поднял палец.
– Да. Верно. Но что еще важнее – нет. Именно это нам и нужно. Нам как раз следует поощрять его аристократичность.
Алекс скрестил руки на груди и даже фыркнул.
– Лучше уж пусть меня сократят.
К моему неожиданному облегчению, Рис Джонс Боуэн тут же поддержал меня.
– А вот я, черт побери, не согласен. Если у Люка есть секретный план спасения НАВОЗЖ, я всеми руками за то, чтобы его услышать.
– Это не совсем секретный план… – начал я.
– Правда? – Алекс снова расцепил руки и с любопытством подался вперед. – И кому ты уже успел о нем рассказать?
– Никому, но…
Рис Джонс Боуэн нахмурился.
– Тогда очень даже секретный. Трудно придумать что-то более секретное, чем никому о нем не рассказывать. В сущности, именно это слово и означает.
– Хотя должен заметить, – добавил Алекс, – довольно скверно с твоей стороны было держать все это при себе, пока мы тут переживали из-за потери работы.
И вот она снова. Та самая организация НАВОЗЖ, которую я знал и любил.
– Никакого плана нет.
– Тогда зачем ты сказал, что есть? – потребовал объяснений Алекс. – Нехорошо, старина, совсем нехорошо, сначала дать человеку надежду, а потом…
– Я разрабатываю план, – сказал я. – Прямо сейчас.
Барбара Кленч улыбнулась.
– А как у тебя с экспромтами?
– Отлично.
И прежде чем отряд людей, не слишком уверенно управлявших собственными мыслительными процессами, успел спросить, какое это имеет отношение к делу, я сразу перешел к сути.