Я посмотрел на него пустым взглядом.
– Им нужно проверить все записи и убедиться, что мы никогда не фигурировали ни в чем… дисквалифицирующем.
– Например?
Он посмотрел на меня взглядом, означавшим: «Включи воображение».
– А.
Наконец мозг догнал уши.
– Подожди. Ты сказал «фигурировали»? То есть даже если ничего не было доказано, это все равно может иметь значение?
Оливер кивнул.
– А как же презумпция невиновности?
– Она применяется в уголовном праве. Здесь вопрос не в том, следует ли оставить нас на свободе. Вопрос в том, следует ли предоставить нам привилегированный доступ к уязвимому ребенку. Поэтому стандарты оценки здесь другие.
Наверное, в этом был смысл. Хотя, если честно, я в основном придерживался своей обычной стратегии и просто верил, что Оливер знает, о чем говорит.
– В нашем случае это действительно формальность, – добавил он.
Успокоившись лишь самую малость, я прислонился щекой к его плечу.
– Господи, какое же это все взрослое дерьмо.
– Несмотря на то что иногда кажется иначе, – пальцы Оливера продолжали успокаивающе перебирать мои волосы, – мы вообще-то настоящие взрослые.
Я рефлекторно вздрогнул.
– Думаю, мне страшно.
– Мне тоже.
Оливер потерся носом о мою щеку и поцеловал меня. – Но мы справимся. – Он улыбнулся.
– Мы всегда справляемся.
Глава 16
Как оказалось, получение расширенной справки о несудимости требовало меньше времени и усилий, чем попытка уговорить богатого престарелого панка-позера встретиться и обсудить планы по спасению мелкой экологической благотворительной организации, на которую ему было глубоко плевать. В итоге расширенная проверка заняла от двух до четырех недель, как и было обещано на сайте, и прошла в целом нормально. А вот поиск места и времени, приемлемых для графа Спиталхэмстеда, занял больше месяца и вряд ли встреча с ним увенчалась бы успехом.
В последний раз я был в «Половинке луны», когда встречался со своим мудаком-отцом, в тот недолгий период, когда он думал, что у него рак простаты, а я думал, что в нем есть хоть что-то хорошее. Так что, наверное, было весьма символично, что сейчас я сидел здесь, ожидая возможности впарить мудаку немного другого разлива музыкальный фестиваль, посвященный навозным жукам, с причудливо-невероятным названием. Сказать, что я был не в настроении, значило бы сильно недооценить ту огромную пропасть, что разделяла меня и настроение в тот момент. Я не был в настроении. Я и близко не стоял к настроению. Я даже не мог разглядеть настроение с того места, где находился. Если бы я вбил настроение в Гугл Карты, масштаб бы отдалился настолько, что стали бы видны государственные границы.
Отчасти дело было в том, что это всегда самый паршивый этап любого проекта. Тот момент, когда ты уже проделал достаточно работы, чтобы понять: задуманное тебе и вправду по силам. А потом приходится показывать результаты какому-нибудь самодовольному мудаку с кучей денег, чтобы он бегло взглянул на них, потратил на это десять секунд и решил, заслуживает ли вообще твоя работа того, чтобы существовать.
А отчасти дело было в том, что Сэйнт был колоссальным мудозвоном. И еще отчасти в том, что хотя моя работа и предполагала частое потакание колоссальным мудозвонам, этот конкретный колоссальный мудозвон имел надо мной куда больше власти, чем те колоссальные мудозвоны, из которых мне обычно приходилось вытягивать деньги.
Я вздохнул в свою пинту «Фабрики грез двух племен», немного успокоенный тем, что мне больше не нужно было заказывать «Обезьянью задницу» или «Возвращение зомби-белки». С тех пор, как я был здесь с отцом, заведение, похоже, снова превратилось в музыкальную площадку, отойдя от концепции крафтовой пивной для хипстеров. Это была одна из тех побед в стиле берем-что-дают, и она, как я надеялся, должна была убедить Сэйнта в том, что я в теме всего того, что он считал молодежным.
В конце концов я услышал рев мотоцикла Сэйнта, и через несколько минут он ввалился внутрь, стаскивая перчатки с видом полного превосходства над всем миром. Он кивнул мне, затем прошел прямо мимо меня к бару и, точно так же как мой отец много лет назад, просто указал на то, что хотел. Затем, обзаведясь напитком, вальяжно вернулся к столику и сел напротив меня.
– Что пьешь? – спросил я, поскольку был уверен, что он посмотрит свысока даже на такую мещанскую условность, как приветствие.
Он одарил меня самодовольной улыбкой.
– Лаки Сэйнт.
– Мило.
Глаза Сэйнта сузились, и он бросил на меня взгляд, скорее вызывающий, чем неодобрительный.