Поэтому я пошел и начал разносить все к хуям вместе с Сэйнтом. Потому что альтернативой было признать, что я предпочел бы лежать на диване со щенком, нежели плевать с моста в полицейского, а это, вероятно – да, нахер, определенно – заставило бы его объявить меня недостаточно рок-н-ролльным, чтобы руководить музыкальным фестивалем на тему жуков. Который, вообще-то, с самого начала был моей идеей. И которого он сам даже не хотел, пока я ему не предложил.
Господи, богатые люди – отстой.
Ночь, которую мы с Сэйнтом провели, разнося все к хуям, оказалась далеко не самой худшей в моей жизни. В двадцать с небольшим я провел немало ночей, творя вещи, от которых меня тошнило, в компании людей, которых я терпеть не мог. Но эта ночь определенно оказалась где-то в верхних строчках списка. Нас дважды едва не загребла полиция, а если подумать, то и убить нас могло буквально каждый раз, когда мы садились на мотоцикл. Потому что Сэйнт заставил меня сесть сзади него и свято верил, что мотоциклетные шлемы – это, цитирую: «для фашистов».
На следующее утро я отодрал себя от кровати и, чувствуя себя хуже, чем когда-либо за последние годы, спустился вниз, полный решимости не позволить гребаному графу гребаного Спитал-гребаного-Хэмстеда помешать мне вывести мою замечательную собаку на утреннюю прогулку.
Меня перехватил Оливер, который, конечно же, уже проснулся, оделся, позавтракал и направлялся к выходу. Или, по крайней мере, обычно он уже направлялся к выходу. На этот раз он ждал меня с обеспокоенно-сострадательным выражением лица.
– Люсьен, – сказал он сразу же, – тебе, наверное, стоит знать, что ты снова в газетах.
Я уткнулся лицом в ладони.
– Пиздец. Все плохо?
Шесть секунд, которые понадобились Оливеру на ответ, не вселили в меня уверенности. Как и тот факт, что, когда ответ все же прозвучал, он был таким:
– И да, и нет.
Я не отнимал ладони от лица.
– О боже, там наверняка что-то вроде Дикий ребенок Люк снова взялся за старое, да? О'Доннелл сорвался с катушек, Сыночек звезды позорит себя дерзкими выходками.
– Последнее на самом деле звучит довольно неплохо.
– Ага, я упустил свое призвание.
Оливер выглядел... а собственно, как он выглядел? Не мрачным. Мне почти хотелось сказать неловким. Но с чего бы ему выглядеть неловко?
– Хорошая новость, – сказал он, – в том, что там и близко нет такого упора на дикого ребенка, которого ты мог бы опасаться.
– А плохая новость?
Он разблокировал свой телефон и поднес его к моему лицу.
Я прочитал заголовок.
– Отживший свое тусовщик раскрашивает город в мертвые цвета?
Я выхватил телефон из его рук и начал листать.
– Стареющий Люк О'Доннелл, недознаменитость из списка Д, замечен в трагической попытке вернуть свои славные деньки. Вот же конченые ублюдки.
– Это и правда кажется немного преждевременным.
– И они специально выбрали самые неудачные фотографии.
Оливер слегка кашлянул.
– Они всегда выбирают самые неудачные фотографии.
– Да, но раньше это было неудачно в сексуальном, саморазрушительном ключе. А теперь... теперь...
Я указал на фотографию, где я зеваю, пока Сэйнт пытается стрельнуть сигарету у молодой женщины, которая явно курит вейп.
– Вот это. Я выгляжу так, будто пытаюсь отсосать у водяного буйвола, а водяному буйволу это даже не интересно.
– Думаю, – сказал Оливер в легком замешательстве, – ты просто выглядишь так, будто зеваешь.
– В какое время это вообще было снято? Было где-то половина десятого. Почему я зевал в половине десятого?
– Потому что тебя заставили пойти выпить с невероятно утомительным человеком.
– Ты уверен? Уверен, что это не потому, что я стареющая недознаменитость из списка Д, которой нужно быть в постели с какао к восьми часам, иначе на следующее утро я буду сварливым?
К моему глубочайшему неудовольствию, Оливер уже едва сдерживал улыбку.
– Знаешь, тебе и правда иногда довольно сильно нравится ложиться спать с какао. И по утрам ты обычно действительно бываешь сварливым.
– Ну да, потому что какао – это здорово, а утро – это самое худшее, но...
Оливер положил руки мне на плечи и ободряюще посмотрел в глаза.
– Это просто фотографии. У всех бывают неудачные фотографии.
У всех, да. И хотя большую часть времени я был довольно эгоцентричен, у меня никогда не хватало энергии на полноценное тщеславие.
– И они не собираются... Это не помешает опекунству, верно?