– Все нормально, – успокоил он меня, когда спустился обратно.
В очередной раз я изо всех сил постарался стать той нормальностью, которую хотел видеть в мире. Этого хватило ровно на то время, пока я отрывал кусок фокаччи и макал его в смесь бальзамического уксуса и оливкового масла, которую Оливер поставил для нас в блюдце.
– Нормально? Она весь день ничего не ела, не выходила из своей комнаты и по-прежнему почти ничего не сказала ни одному из нас. А в том, что она все-таки сказала, проскальзывало слово «ебаная».
Оливер нахмурился.
– Нам, вероятно, следует убедиться, что мы научим ее сдерживать свой язык.
– Замечательно, – сказал я с совершенно фальшивым энтузиазмом. – Как?
– Устанавливать позитивные примеры и четкие границы.
– Замечательно, – повторил я с не менее фальшивым энтузиазмом. – Как?
– Прямо говорить о том, чего мы от нее требуем, и реагировать последовательно. Преимущество людей по сравнению с собаками в том, что им действительно можно все объяснить.
Время было не самое подходящее, но я попытался разрядить обстановку.
– Ты встречал моих коллег по работе. Объяснять что-либо людям гораздо сложнее, чем это звучит в твоем исполнении.
– Молодые люди податливы, – сказал Оливер, откладывая вилку. – Они поднимаются или опускаются до уровня ваших ожиданий. Нам просто нужно убедиться, что наши ожидания уместны, принимая во внимание, что она, вероятно, крайне травмирована.
Я как раз изо всех сил изображал кивок – да, полагаю, в этом есть смысл, когда от кухонной двери раздался голос.
– Я не травмирована.
Мы оба обернулись и увидели в дверях Джас; ярко-синие ногти на ногах резко выделялись на фоне темно-серого ковра в столовой.
– Хочешь поужинать? – предложил Оливер. – Это тосканское рагу из фасоли.
Она пересекла кухню быстрыми, короткими шагами и схватила то, что осталось от фокаччи.
– Я, блядь, не травмирована.
И прежде чем мы успели ответить, или продемонстрировать наше сострадание, или установить четкие границы, она исчезла.
Глава 19
Оливер настоял, чтобы мы пошли за ней. Что не казалось мне великолепной идеей, но мой послужной список в оценке великолепия идей был чертовски неоднозначным. В смысле, мой главный вклад в процесс опекунства до сих пор заключался в том, что я опоздал на наш первый домашний визит и испытывал легкое возмущение из-за того, что наша приемная дочь поладила с нашей собакой.
Мы остановились возле двери Джас, и Оливер вежливо постучал. Ответа не последовало. Он постучал снова.
– Джасмин?
– Гав. – И снова это была не Джас.
– Джасмин, – продолжил Оливер, – я понимаю, что это тяжело для тебя и ты расстроена...
Наконец она заговорила.
– Отъебись.
– Гав.
– А ты вообще не лезь, – сказал я Спаду.
Оливер одарил меня взглядом из серии «перестань приписывать собаке человеческие мотивы во время серьезного разговора». На удивление специфический взгляд, но получался он у него безупречно.
– Джасмин, – повторил он, – я понимаю, что ты в сложной ситуации, но я очень прошу тебя следить за языком, пока ты живешь с нами.
– Отъебись, – последовал предсказуемый ответ Джас.
Оливер глубоко вздохнул.
– И снова, – сказал он, – я понимаю, что ты расстроена, но из-за этого я чувствую к себе крайнее неуважение. Сейчас я дам тебе немного пространства, но когда ты будешь готова, мне бы очень хотелось, чтобы ты извинилась.
Джас даже не удостоила это очередным «отъебись».
Мы на цыпочках спустились обратно вниз. Обычно я бы ляпнул что-то бойкое о том, что Оливер выглядел так же плохо, как я себя чувствовал, и в каком-то смысле это было правдой, за исключением того, что он выглядел не столько плохо, сколько опустошенно. Потому что, честно говоря, ни один из нас на самом деле не знал, как реагировать.
– Она остынет, – сказал Оливер с уверенностью, которую я назвал бы необоснованной в ком-либо другом, и насчет которой я начинал сомневаться даже в случае с Оливером.
– Думаешь?
– Четкие границы, – повторил Оливер, словно какое-то мистическое заклинание, – и последовательность.
В этом был смысл, но из разряда тех, для которых у Оливера наверняка нашелся бы какой-нибудь заумный профессиональный термин вместо простого «ежу понятно». Не то чтобы я собирался выступать в защиту размытых границ и непоследовательности; просто не был уверен, что это лучший способ эти самые границы выстраивать. Проблема заключалась в том, что ничего лучше мне в голову тоже не приходило.