– И ты думаешь, что если посадить ее под домашний арест, отобрать телефон и заставить писать письмо с извинениями – и все это одновременно – это поможет?
Я очень надеялся, что мне удалось убрать из голоса тон «что-ты-такое-несешь», но надежда – это не то же самое, что ожидание.
– Ты бы предпочел, чтобы мы всю оставшуюся жизнь жили по соседству с людьми, затаившими на нас глубокую обиду?
Честно говоря, я думал, что этот поезд уже ушел.
– Ты же понимаешь, что мама Соседского Мальчишки…
– Жаклин, – напомнил мне Оливер.
– Ты же понимаешь, что она назвала Джас «малолетней хабалкой»?
В глазах Оливера я видел борьбу между его желанием сохранить позитивные отношения с семьей Соседского Мальчишки и его потребностью осудить классовые предрассудки.
– Это было неправильно с ее стороны, но я полагаю, что она была очень зла.
– Да что вообще значит «хабалка»? – спросил я.
– Вздорная или властная женщина.
Я старался не мыслить категориями баллов и не воспринимать нашу семью и соседей как соревнующиеся команды. Но я начислил балл нашей команде.
– Значит, она еще проявила и сексизм.
– Использовала гендерно-окрашенную терминологию, безусловно. Но, как я уже сказал, она, вероятно, была зла. Ее сына только что засунули в мусорный бак.
К черту все. Я устал быть беспристрастным. Я полностью болел за команду О'Доннелл-Блэквуд-Джонсон.
– С ее слов, – парировал я супер-красноречиво. – Ты даже не дал Джас рассказать нам ее версию.
– Она этого не отрицала.
Я откинулся на спинку кухонного стула.
– О, отличная адвокатская работа. Ты так в суде говоришь? «Мой клиент не стал отрицать этого с первого раза, так что вам следует запереть его, Ваша честь».
На удивление более спокойно, чем я, возможно, заслуживал в тот момент, Оливер изогнул бровь.
– Думаю, я бы построил защиту несколько иначе. Но в целом, если бы кто-то из моих клиентов на любой заданный мной вопрос отвечал словами: «Он сам напросился», я бы пересмотрел свои ожидания относительно выигрыша этого дела в сторону понижения. Причем стремительно.
– Хорошо, но, типа, ты же понимаешь, что вел себя с Джас очень жестко, да?
Судя по тому, как Оливер посмотрел на меня, он, собственно, не понимал, что вел себя очень жестко.
– Это была сложная ситуация, с которой я справился так хорошо, как только мог.
И это, наконец, привело нас к сути проблемы.
– Ладно, – попытался я, решив хоть раз проявить твердость вместо того, чтобы весь разговор мяться, одновременно соглашаясь и возражая. – Но разве это должен был решать только ты? Разве это не должно было быть нашим общим решением?
Оливер кивнул, но кивок был какой-то не такой.
– Должно было. Но ты, по всей видимости, решил меня не поддерживать.
Воу-воу-воу-воу-воу. Я вообще не это имел в виду.
– Как я мог тебя поддержать, если понятия не имел, что ты собираешься делать?
Судя по выражению его лица, Оливер искренне не понимал, в чем вообще проблема.
– Это было очевидно. Джасмин поступила неправильно, поэтому нам нужно было…
– Клянусь, если ты сейчас скажешь «установить границы», я швырну в тебя бананом.
Губы Оливера сжались на долю миллиметра.
– Нам нужно воспитывать ее. Нам нужно делать это с состраданием, что мы и сделали…
– Мы?
– Да.
Я обхватил голову руками. Терпеть не мог споры, в разгар которых приходится хвататься за голову. Особенно когда споришь с человеком, с которым собираешься прожить всю жизнь.
– Оливер, – взмолился я, – ты не мог бы просто… послушать, как это звучит со стороны? Потому что сейчас ты говоришь немного как… – Я был в шаге от того, чтобы сказать: «Как твой отец», но мы находились слишком близко друг к другу, чтобы разбрасываться гранатами. Поэтому я сказал: – Как патриарх из пятидесятых.
– Ах да. – Изысканный сарказм Оливера заполнил комнату. – Ведь патриархи пятидесятых были знамениты своим практичным и ориентированным на ребенка подходом к воспитанию.
– То есть заставить ребенка писать от руки письмо с извинениями, а потом отобрать у него телефон за то, что эта идея ему не понравилась, – это и есть практичный и ориентированный на ребенка подход?
– Д…
– И не смей говорить «да», будто… – Я осекся. У Оливера слова находились всегда, а у меня почти никогда, и именно поэтому спорить с ним было так тяжело. – Будто последнее слово всегда за тобой. Ты прекрасно знаешь, что такое риторический вопрос. Ты прекрасно знаешь, что, спрашивая: «То есть?», я на самом деле говорю: «Нет, это не так». И тебе не удастся убедить меня, что только у тебя есть ответы на все вопросы.