– Тогда вот!
Я установила в проигрыватель «Настоящую любовь».
– Тебе такое можно смотреть? – спросил Фуми почти в самом начале. Наверное, фильм показался ему слишком жестким.
– Папа с мамой его любили.
Мама жаловалась, что Кристиан Слейтер и Патрисия Аркетт слишком хорошенькие, чтобы жить; папа, фанат Тарантино, вздыхал, что надо было им умереть для идеального финала; а в целом они сходились вот в чем: только в фантастическом мире герои могли не погибнуть и найти счастье. Я хорошо запомнила фонтаны кровищи, сладостные поцелуи и белые перья.
– Это фильм, который мы смотрели в последнее воскресенье, когда еще были втроем с папой и с мамой, – призналась я, не отрываясь от экрана и подпирая подбородок руками.
Я еще никому не рассказывала. Но так объелась, что в голове расплылся туман, к тому же рядом со мной был Фуми. Я чувствовала, что я на островке безопасности, и сковавшие меня по рукам и ногам колодки исчезли.
– Папа умер год назад, а мама теперь живет с каким-то любовником.
У папы в животе выросло что-то плохое. Глазом моргнуть не успели – оно разрослось и убило его. Мама плакала как младенец. С утра и до ночи, навзрыд, только вместо молока пила алкоголь. Без папы квартира тут же захламилась, пол завалило бутылками, и они больше не сверкали, как драгоценные камни.
Однажды я вернулась домой из школы и застала в гостях какого-то незнакомого дядьку. С появлением нового мужчины у мамы наконец высохли слезы. Он был добрый человек, но не похож на папу. Я злилась и в конце концов спросила: неужели она его забыла? Мама крепко прижала меня к груди: «Конечно, не забыла».
Тогда зачем?
«Мне так горько его помнить, что надо заесть сладким».
Она сказала, что любовник для нее как конфета. Так стало понятнее: я тоже немного забывалась, когда заедала горе мороженым или шоколадом. Я спросила: папа тоже был конфетой?
«Минато как еда! Без него я умру», – ответила мама и разрыдалась. Она так плакала, что я решила больше не говорить о папе.
Она щелкала их как орешки. В какой-то момент мне уже казалось, что она не «ест», а «хомячит». И вот как-то раз мама предупредила, что кое-куда съездит. Подсела к очередной «конфетине» в темно-зеленую машину, которая дожидалась у подъезда. Я, ничего не подозревая, помахала ей рукой с балкона. И с тех пор маму больше не видела.
– Мама забрала конфеты и куда-то исчезла, – продолжила я, все так же пристально следя за фильмом. Кристиан Слейтер в роли Кларенса поцеловал в перемазанный кровью лоб Алабаму в исполнении Патрисии Аркетт и заверил ее: «В моем фильме ты бы сыграла главную роль». «Больше ни о чем не беспокойся». «Обещаю, теперь все пойдет как надо». Алабама счастлива. Как мама, пока еще папа был жив.
Я для нее не стала ни едой, без которой умрешь от голода, ни конфетой, которой заедают тоску.
Хуже того: я превратилась в то, что мама ненавидела больше всего на свете, – в груз. Она никогда не носила тяжести и не шла на компромиссы.
– У тети совсем не такой уклад, как был у нас с родителями. Но это ничего страшного. – Слова лились из меня сами собой. Голос чуть заглох и задрожал. – Ничего, но с ними живет сын-восьмиклассник, и он просто ужасный.
Сердце колотилось: тудум! тудум! Но я ничего не выражающими глазами продолжала смотреть в экран. Это ведь пустяки. А раз пустяки, то можно рассказать.
– По ночам… он приходит ко мне в комнату.
Тут слова превратились в ком и застряли в горле. Я так давно хотела признаться. И чтобы мне помогли. Но не могла. В груди тесно. Я задыхалась. Не отрывала глаза от экрана. Кларенс приставил пушку к голове знакомого. Накаленная сцена.
«Не двигайся, дармоедка. И ни звука!»
В ночной тишине поворачивалась ручка двери. Я каменела от страха, лежала по стойке смирно и ждала, когда же протечет время. Руки Такахиро ползали по мне, где он пожелает. Каждый вечер меня убивали, а наутро я воскресала, только чтобы ночью меня снова убили. Если так теперь будет всегда, то лучше пусть Землю взорвет метеорит. А если нет, то хотя бы я умру.
Вдруг Кларенс и Алабама расплылись у меня перед глазами. В носу защипало. По щекам прокатились щекочущие слезы. Как обидно! Я так хотела сделать вид, что все это полная ерунда. А теперь можно подумать, как будто я бедная и несчастная.
Я свернулась калачиком, зарывшись под одеяло. Поверх него Фуми положил мне на голову руку. Стоило ему погладить, и что-то внутри со звоном лопнуло. Я слышала мамины рыдания на похоронах, и они наложились на мой собственный плач. Я совсем расклеилась.