И вот, так и не разобравшись, что к чему, я начала слепо подчиняться негласным законам… чтобы хоть немного ослабить страдания в череде бесконечно долгих дней.
– Ой! Опять этот, – заметила Еко за игрой в догонялки.
На лавочке в тени раскидистого кизила сидел какой-то парень. Он и вчера приходил, и позавчера тоже. Уже успел обрасти своеобразной славой среди детей, которые прозвали его педофилом. То есть вообще-то он каждый раз доставал из сумки книжку в бумажной обложке и читал, но все понимали, что он просто прикидывается, а на самом деле не отрываясь смотрит на нас.
– Главное – с ним наедине не остаться. Точно с собой заберет!
– И что тогда?
Девочки в ответ на мой вопрос скривились.
Часов где-то в пять мы наконец заканчивали игры, снова взваливали на плечи жесткие и тяжелые портфели и расходились по домам. На углу улицы махали друг другу на прощание:
– Сарасочка, до завтра!
– Ага, пока-пока! – улыбалась я и какое-то время шла своей дорогой, но затем останавливалась, проверяла, что девочки скрылись вдали, и возвращалась прежним маршрутом. Без детей на затихшей площадке оставался сидеть разве что дядька со своей книжкой.
Вот и в тот раз я сложила портфель на дальней от дядьки лавочке. Глубоко вздохнула. Наконец-то, мое личное время! Я достала «Энн из Зеленых Крыш». Читала ее уже сто раз, и обложка совсем растрепалась, но мне нравились книжки, которые хранили на себе следы наших прошлых встреч. Чувствовала, что они по-настоящему мои.
Вспомнила, как мама смеялась: «Сараса, какая ты привязчивая!» И папа тоже улыбался: «Не распыляется».
Сразу потекли слезы, и я поспешно раскрыла страницы. Нельзя вспоминать, как раньше было весело. А то можно подумать, как будто теперь я несчастна. Я целиком сосредоточилась на истории рыжеволосой мечтательницы. А поскольку историю уже чуть ли не наизусть выучила, то сразу переходила к любимым местам. Например, как Энн по ошибке напоила Диану смородиновым вином вместо малинового сиропа. «Малиновый сироп»! Как красиво звучит.
Темнело, и вскоре я перестала различать буквы. Я подняла глаза на часы, которые висели у площадки, и увидела, что уже перевалило за половину седьмого. Мне так не хотелось домой. У тети я задыхалась.
Думаю, ей со мной тоже не нравилось. Раньше тетя ругалась, если я задерживалась допоздна, но теперь молчала. То есть не совсем молчала: она меня приветствовала на пороге, как полагается, и я шла мыть руки и ужинать. Такахиро пинал меня под столом. Отстань. Не трогай. В доме тети я не чувствовала вкуса еды.
Когда окончательно стемнело, пришлось закрыть книгу. Время вышло. Я вновь взвалила на себя жесткий и тяжелый портфель и поволокла по дороге уставшие за время догонялок ноги. Мне стоило недюжинной самодисциплины и усилий заставить себя идти туда, куда я бы предпочла вообще не возвращаться. Так я поняла, что права была мама, когда отказывалась идти на компромиссы. Терпеть вообще неполезно для здоровья. Пришлось сглотнуть подступивший к горлу ком.
Пересекая площадку, я украдкой взглянула на лавочку напротив.
Дядька сидел. Мы с ним постоянно делили это место и время на двоих.
В первый день я его боялась. Никто не захочет очутиться на темной площадке один на один с мужиком, которого все называют педофилом. Но больше мне все равно было некуда податься. Я делала вид, что читаю, но на самом деле все внимание сосредоточила на противоположной лавочке. А он не отрывался от книжки. Когда мы играли с одноклассницами, пялился на нас, но теперь правда углубился в чтение, а до меня ему и дела не было.
Прошло несколько дней, со мной так ничего и не стряслось, и я пришла к выводу, что, видимо, я не в его вкусе. Вот, скажем, как мне ранцы нравятся больше портфелей, так и у таких, как он, видимо, свои предпочтения.
Я удовлетворилась этим объяснением и с тех пор читала спокойно.
Но если ему просто хочется посидеть с книгой, то почему тут, а не в какой-нибудь кофейне? Взрослые-то, в отличие от детей, могут идти куда хотят! Я еще маленькая, не имею права сдвинуться с того места, куда меня усадили. Может, ему тоже просто некуда больше податься?
Уже на самом краю площадки я обернулась к его лавочке. В свете фонаря среди сумрака неясной дымкой белела его рубашка. Голова некрупная, зато руки-ноги длинные и какие-то хилые. Я вспомнила, как девочки над ним потешались, и мне вдруг сделалось его очень жалко.