Отведя его руку, Дзюитиро как ни в чем не бывало заявил:
– Я не сумасшедший, не думайте.
Голос его звучал тихо, но его услышали все и тут же смолкли в ожидании, что будет дальше. Наконец на фоне непрекращающихся смешков кто-то в подражание полицейским на «опасных» политических митингах, которые все они посещали в молодости до войны, воскликнул:
– Это что за разговорчики!
Организатор, человек здравомыслящий и разумный, вывел Дзюитиро в коридор и под доносившийся из-за дверей смех сказал ему:
– Ты уж извини. Такой народ. Ничего не поделаешь. Они тебя не слышат. А на меня твои слова произвели глубокое впечатление. Я бы с удовольствием поговорил с тобой об этом, только не здесь, где-нибудь в другом месте.
– Сколько я должен?
– Что? – удивился организатор. Мешки у него под глазами, казалось, набухли еще больше.
– За сегодняшнюю вечеринку? Мне пора идти.
На станции Ханно Дзюитиро не сел в автобус, а предпочел неспешно прогуляться до дома. По дороге он часто останавливался, чтобы полюбоваться звездной ночью, и его душу снова наполняло мужество. Отголоски смеха то и дело отдавались в сердце, и ему казалось, что они проникают сквозь межзвездное пространство. Дзюитиро простудился. Несколько дней у него был жар. Ночами его лихорадило, в забытьи сны нередко прорывались, точно бурный поток сквозь плотину, и отвлекали как от неодолимой слабости человеческого тела, так и от недостатка чувствительности.
3
Первого декабря экспресс «Белый лебедь», сменив направление, поехал дальше. За окном, в которое смотрела Акико, голые горы, покрытые редкой, высохшей желтой травой и низкорослыми чахлыми тополями, сменились залитыми солнцем пустынными равнинами, похожими на гигантские лужи после дождя, пролившегося с неба сквозь разрывы в облаках.
Это была первая самостоятельная поездка Акико. Отцу и матери не нравилось, что она ехала одна. Потрясенные безрассудством дочери, которую все еще считали маленькой, они очень беспокоились о ней и отчаянно пытались ее остановить. Акико раздражали забота и опасения родителей, это чрезмерное проявление человеческих чувств. Ведь тогда, на рассвете, на горе Ракан, мать сама говорила: «Мы же с вами не люди. Нельзя об этом забывать. Ни на минуту».
– Этот парень из Канадзавы утверждает, что он с Венеры. Вдруг он какой-нибудь мошенник, землянин, который хочет тебя обмануть? И тут приезжает девушка, нераспустившийся бутон…
– Он не может быть человеком. Это исключено. Ни один землянин не смог бы так меня вдохновить.
– Какое может быть вдохновение от простого письма?
– Все, что мне нужно, это встретиться с ним. Увидев его, я мигом все пойму. Почувствую что-то подозрительное – сразу уйду.
Поездка Акико отчасти была продиктована тем, о чем нельзя сказать вслух. Она перестала верить отцу. В ноябре Дзюитиро трижды получал уведомления о визите летающих тарелок, и все три раза дело кончилось ничем. Более того, семья с большой помпой объявила о прибытии инопланетян – размножила сообщение о предстоящем событии на гектографе и разослала членам Общества вселенской дружбы.
Дзюитиро общался с инопланетным разумом телепатически, тайно, глубокой ночью, так что семья не могла определить, был ли его метод ошибочен или ему просто не хватало умения. Акико, в отличие от отца, не приходилось годами сталкиваться с разными сложными ситуациями в мире, и она никогда не искала способов исправить положение. Все, что ей было нужно, – это искренняя, не вызывающая никаких сомнений эмпатия и неоспоримые доказательства.
Акико не могла не завидовать тому, как земляне представляют себе эмпатию. Вообразим, например, розу в вазе на столе. Каждый человек со стандартным образованием, получивший представление о розе как о названии предмета и том, что оно обозначает, поймет, что перед ним роза. Сомнений на этот счет у него не будет. Слово «роза» вдохновляет поэта на написание стихов, и сколько бы поэт ни притворялся, будто страдает от одиночества, даже малоизвестное стихотворение вызовет у читателя чувства, происходящие из ассоциаций, которые вызывает у людей это слово.
Однако у Акико не получалось выражать свои чувства стихами. Даже своей семье! Будь она художником, как, к примеру, Ван Гог, наверное, смогла бы нарисовать такое странное солнце, каким его видела, и вызвать у людей всеобщее понимание и интерес к этому изображению. Но воплотить в искусстве свою родную Венеру и летающие тарелки с посланцами оттуда она не могла.