Впрочем, какие дети от алкаша? Но спросить помешало другое... Для этого вопроса ему требовалось увидеть ее глаза — а он их не видел. Ни цвета, ни выражения: они были залиты неподвижными слезами.
— А почему он ходит по дому без штанов? — перешел Палладьев к главному.
— Я их отбираю.
— Силой?
— Женька явится в состоянии, разденется — и на диван. Поспит часик, вскочит — и опять на улицу выпить. А я брюки прячу. Уходит без них.
— Ну а трусы?
— Когда бежит и без них.
— Неужели нет другого способа удержать?
— Дверь запирала. Так ломает...
Если эту тему поскрести... Люди с пьянством не борются, потому что бесполезно; власти с пьянством не борются, потому что не хотят портить отношений с народом. Борьбу оставили женам.
— Антонина, он дерется?
— Жестокости в нем нет.
— Кошку же убил...
— Какую кошку?
— За которую его судили товарищеским судом...
— Не товарищеским, а обычным. И не за кошку, а за торговлю. Год дали условно.
Палладьев постарался скрыть злость, направленную на него самого. Начал работать с фигурантом, не проверив его биографии. Теперь все сложилось, как и должно: не мог несудимый гражданин совершать циничные прогулки по дому.
— Антонина, какой у него был состав преступления? — Что?
— По какой статье судили?
— У рыбаков скупал икру и продавал на рынке.
— Значит, спекуляция.
— Икра-то щучья, желтая.
— Не имеет значения.
— Женька ее подкрашивал и продавал как осетровую.
— Тогда мошенничество.
Опер видел, как допрашивает следователь прокуратуры Рябинин. Готовит список вопросов... Свои вопросы Палладьев держал в голове, тем более остался всего один:
— Антонина, он не работает... Деньги на водку вы даете?
— Еще чего! Я санитаркой в больнице работаю.
— На что же он пьет?
— Говорит, что ему дали аванс.
— За что?
— Якобы продал почку.
— Кому нужна его проспиртованная почка?
Антонина не ответила. Палладьев не сразу понял, что ей помешало: то ли муху со лба согнала, то ли комара на щеке прихлопнула, но застывший блеск ее глаз ожил — слезу она смахнула, слезу:
— Женька завел девицу, от нее и деньги.
— Он признался?
— Нет, сама догадалась.
— Антонина, в этом деле нужна уверенность.
— Его деньги пахнут духами.
— Ну, это не доказательство.
— Всегда тысячерублевые купюры... Одни и те же дорогие духи...
Про тещу и покушение на ее жизнь Палладьев не спрашивал — пусть разбирается следователь Рябинин.
Глава 21
Сидеть в кабинете Палладьев не привык. На новой должности — приходилось. Главным образом, по утрам. Шли жалобщики.
Первой пришла старшая дворничиха Варвара Петровна, Татьянина начальница. Поскольку она была старшей, то выражение ее лица казалось руководящим. Она сообщила:
— Пришла сигнализировать.
— Начинайте.
— Жилец Чупачусов помер.
В сороковом доме даже фамилии уродливые. Не залегает ли под домом месторождение урана?
— Варвара Петровна, от чего же помер Чупачусов?
— От чего мрут в России мужики? От некачественного алкоголя.
— Еще больше мрут от качественного, — уточнил Палладьев.
Он полагал, что дворничиха сейчас уйдет, но она расстегнула куртку и шевельнула могучими плечами:
— У научного работника кот пропал.
— Варвара Петровна, уж не хотите ли вы, чтобы я искал кота?
— Кот — не простой, а японской породы. Здоровенный и вместо хвоста шишка.
— Ну и что?
— И гражданин не простой, а японец по фамилии Сиги-мицу.
Дворничиха замолчала, видимо, ее информация иссякла. Но она сообщила:
— На первом этаже проживает гражданка по фамилии Ксюха. Она прямо из окна торгует бородатыми ирисами.
— Ирисы, того, с бородами? — удивился опер.
— С миниатюрными.
— Мы им бородки-то обреем, — заверил капитан, поскольку был обязан принять меры.
И ядовито улыбнулся: яд был адресован в свой собственный адрес. Последний месяц капитан ловил наглейшего бандита по кличке Жбан, у которого была черная пружинистая борода; Заколошный трусов не носил, а бороду носил. Теперь вот бородатые ирисы.
Отрапортовав, дворничиха наконец ушла. Минут через двадцать был звонок, путаный, вроде кроссворда. Старушка жаловалась: над ее квартирой то ли громыхают, то ли идет ремонт, то ли постоянно празднуют. Выяснилось, что наверху танцуют; потом определяли характер танца; наконец старушка крикнула:
— Пляшут чарльтон!