— Роза Робертовна, следователю вы сказали, что в квартире теперь страшно жить... В чем это выражается?
Она села в кресло. Черты лица, видимо, медальные в молодости, были как бы сглажены возрастом, болезнями и пережитым — спина согбенная, руки в подагрических шишках, голова заметно трясется... Ей бы пошел костыль и черный кот, но на старой женщине было голубое шелковое платье. Волосы завиты и уложены в сложную прическу, губы накрашены...
— Капитан, мучают звуки. В квартире кто-то вскрикивает.
— Так у вас окно открыто — подростки под окнами орут.
— Нет, что-то шипит.
— Машины, ездят.
— Голоса слышатся...
— Чьи?
— Илюшин...
Палладьев улыбнулся совсем не к месту. И увидел, что ей очень больно — хотела улыбнуться, да сухие накрашенные губы не послушались.
— Роза Робертовна, ваш сын выпал из окна и погиб.
— Не выпал, а его уволокли темные силы. Он сам мне это рассказывал, когда приходил...
— Стоп-стоп, когда приходил?
— Этой ночью. Точнее, я слышала только его голос, но он обещал прийти.
Палладьев глянул на Татьяну. Она сидела неподвижно, будто слова хозяйки ее парализовали. Опер привык к бредовым показаниям, но его понятая, видимо, слышала такое впервые. Нет, не впервые: она же на кладбище успокаивала недоупокоенных.
Чтобы перебить мистическую тему, Палладьев спросил:
— Роза Робертовна, к вам кто-нибудь ходит в гости?
— Теперь все меня забыли...
— А Батонов?
— Единственный друг моего сына, а теперь и мой. Только вот этот странный инцидент с машиной... Впрочем, Максим всегда был мальчиком не нашего круга. Еще мой муж, а он был генеральным директором завода холодильных установок, не поощрял их дружбу.
— А с Батоновым вы делились своими страхами?
— Нет, неудобно. Да и Илюша сказал, что это наша с ним тайна.
Роза Робертовна многозначительно глянула на Палладь-ева, намекая, что сын не хотел бы присутствия посторонних при своем визите.
Вдруг старушка встрепенулась и стала выкарабкиваться из глубокого кресла.
— Извините, мне необходимо удалиться на кухню.
Палладьев помог ей выбраться из бархатных недр. Действительно, в квартире витал теплый дух чего-то сладкого, печеного, ванильного. Странно, гостей не бывает, а пироги пекутся.
— Вот затеяла абрикосовый струдель. Илюша больше всего на свете его любил. С взбитыми сливками.
Рябинин просил разобраться. В чем, в мистике? А здесь нужна медицинская помощь. Неужели на основании ее галлюцинаций Рябинин хочет возбудить уголовное дело? Нет ни свидетелей, ни трупа... И дело не тянет даже на самоубийство. Несчастный случай.
Старушка вернулась в комнату, окутанная кулинарными ароматами.
— Я очень боюсь...
— Чего?
— Илюша обещал прийти...
— Когда?
— Ночью, и лечь под кроватью.
— Почему же под кроватью?
— Чтобы я сразу не испугалась. Скажите мне, разве может мать бояться своего сына?
— Чего же вы тогда боитесь?
— Вдруг к его приходу сливки осядут.
Так вот по какому поводу готовится пудель с кремом. Палладьев подавил пренебрежительный зевок. Сколько можно слушать эту бессмыслицу? Роза Робертовна перемену в его настроении заметила:
— Капитан, в нашем доме живет ученый, специалист по потусторонним цивилизациям. Он видел, как Илья улетал.
Искать потусторонние цивилизации Палладьеву было некогда. Он сказал Татьяне:
— Уходим.
— Уж я не буду вас провожать, молодые люди. Просто захлопните дверь, — обиженно сказала хозяйка из своего бархатного убежища.
Они вышли в холл, обитый деревянными панелями. Татьяна подошла к одной из них, чуть заметно выступающей из общего ряда и задала старушке никчемушный вопрос:
— Роза Робертовна, а шкаф вы давно открывали?
— Зачем? Там зимняя одежда. С весны не прикасалась.
— Игорь, выключи свет и подойди.
Он выполнил. Татьяна откатила дверь шкафа-купе...
На вешалке висел скелет, и все его кости мерцали в темноте грязновато-зеленым светом.
— Светящийся пластик. Продавался в «Детском мире» на Хеллоуин.
— Но зачем? — вырвалось у опера.
Вырвалось зря, потому что он уже понял: Розу Робертовну хотели испугать так, чтобы больное сердце не выдержало.
Глава 29
Они вышли из парадного. Казалось бы, напрашивался разговор о больной женщине и мистике. Но к стене дома прижался куст полузасохшей и обломанной белой сирени, на макушке которого висела одна крохотная гроздь, уже увядающая и серая. Июнь пролетел. Скоро середина лета.