Темнело. Вдали горел костер, на фоне огненного пятна возились люди. Жаров повернулся и зашагал в глубь пустыря. Ладно, девушка подождет, подумал он. В конце концов, работа — вот что самое важное в жизни.
Впрочем, выяснять оказалось нечего. Действительными у костра, вернее, у ржавой бочки, которая служила уличной печью, оказались лишь двое — бывший мореман Славка, по кличке Слива, и Кукуруза, некая женщина-бомж, которой можно было дать на вид и тридцать, и сорок, и пятьдесят. Остальные — три или четыре человека, понять эту кучу казалось невозможным — спали на кусках картона, выстроившись вокруг бочки-печи полукругом немыслимо заломленных рук и ног, словно груда трупов в концлагере.
Рассказы Сливы и Кукурузы о Пустырнике были выразительны, но туманны и противоречивы.
— Я не пойму, — прервал Жаров, — Пустырник — это человек или животное?
— Ни то ни се... — задумчиво проговорил Слива.
— Мутант, что ли?
— Точно! — воскликнула Кукуруза. — Небось, чернобыльский мутант какой-то.
— Ага! Добирался сюда, падла, оврагами... — прокомментировал Слива.
— К теплу стремился, к морю, — подтвердила Кукуруза, не услышав иронии.
Она протянула свои дрожащие руки к огню. Жаров отметил, что у нее длинные, музыкальные пальцы. Немудрено: когда-то эта женщина виртуозно владела семиструнной гитарой, взяла приз на республиканском конкурсе... В другой жизни, в другой стране. Теперь это были сухие, грязные, суставчатые пальцы.
— Ты что же, на самом деле его видел? — настаивал Жаров.
— Да, — сказал Слива. — Лично я сам и видел. И вот он видел, и вот она...
Слива поочередно указал кулаком в сторону кучи скрюченных бомжей: среди них, может быть, и вправду были какие-то «он» и «она».
Жаров давно заметил, что и Слива, и Кукуруза время от времени поглядывают на массивный пакет, который он, подойдя, поставил на землю меж своих ботинок. Жаров явно перебрал с угощениями для Лидочки. Ну ее, сытую, толстую, подумал он. Дома живет в тепле, денег кучу в больнице на подачках наламывает. Хватит с нее бутылки вина и шоколадки. Да и напиваться в такую ночь не стоит, пожадничал да и только.
— Скорее, это просто человек в маске, который морочит вам головы, — сказал Жаров.
— Может быть, — устало вздохнул Слива.
— А может быть, и нет... — неопределенно заметила Кукуруза.
— И зачем это ему нужно — морочить кому-то головы? — сказал Слива.
— Разве что у него самого с головой не в порядке, — сказала, хохотнув, Кукуруза.
Жаров разгрузил свой пакет у пылающей бочки — палку колбасы, полкруга сыра, бутылку хорошей горилки, которая и не снилась этим людям. Хотя, может быть, как раз и снилась, кто знает, какие у них сны...
Слива держал бутылку на вытянутой руке, разглядывая этикетку, другой рукой задумчиво чесал затылок. Кукуруза держала колбасу и сыр на растопыренных руках — так, словно эти дары только что свалились с неба.
— Это ведь сколько же нормальной водки можно было взять... — бестактно пробурчал Слива, прикидывая стоимость этого пойла, употребляемого исключительно средним классом.
— А пустырнику сколько... — протянул Жаров с притворной мечтательностью.
Через пять минут, мерно размахивая бутылкой выдержанной коллекционной мадеры, он поднялся по облупленной лестнице во двор Лидочкиного дома, мимо мертвого фонтана. Преодолев небольшую внутреннюю лесенку, ведущую с цокольного этажа на первый, также знавшую лучшие времена, он позвонил у дверей второй квартиры. Из нагрудного кармана его куртки, словно шикарный платок, торчала шоколадка. Запах кошачьей мочи чувствовался не только на лестнице и у дверей квартиры, но даже на улице, во дворе. Похоже, серые ялтинские камни — старинная кладка этого дома — пропахли котами в самой кристаллической структуре своей.
Тяжелые шаги Лидочки приблизились из глубины квартиры. Высокая крупная женщина, пышущая здоровьем, сияющая чистотой, распахнула дверь с уже готовой улыбкой на полных чувственных губах. Жаров тоже улыбался. Ему показалось, что оба они сейчас думают об одном и том же, а именно: для чего встретились и как собираются провести эту ночь. Оттого что дверь в кошачью вотчину открылась, запах ничуть не усилился, ибо он и так был выше всякого предела.
2
Лидочка обвила шею Жарова мягкими руками, он потянулся поцеловать, но девушка отпрянула, коротко приложив палец к его губам.
— Тише! — прошептала она. — Тетушка, небось, у двери скрючилась, слушает.
Жаров кивнул и молча прошел в комнату Лидочки. Между этой комнатой и обителью тетушки была еще одна, нежилая, вернее, там располагалась целая стая тетушкиных котов. В Лидочкиной спальне можно было и музыку громко включить, и кричать вволю: старушка все равно не услышит.