Палладьев вспомнил другие пары. Все примеры подтверждали ее мысль о социальных кругах.
— Правда, есть и другие примеры. Капитан Толковкин женился на шоферке. Потом оказалось, что у нее собственный таксопарк.
— Вот видишь.
— Начальник медвытрезвителя женился на простой женщине. Правда, у нее был водочный заводик.
— Вот...
— Майор из штаба женился на рыбачке с неполным средним образованием...
— Какой у нее заводик?
— Коптильня.
Палладьев знал только один круг — криминальный. В сущности, его работа состояла в том, чтобы ловить тех людей, которые попадали в этот круг.
Татьяна мягко, но упорно отстранила свою руку.
— Ты чего? — удивился опер.
— Зачем твоя ладонь ползает по моей руке?
— Ищет, где помягче.
— Игорь, про свой круг ты так и не понял.
— К нам это не имеет отношения.
Она засмеялась: почти бесшумно, мягко и радостно.
— Игорь, по утрам от меня пахнет мусорными бачками.
— А от меня порохом.
Глава 9
В девятиэтажке номер сорок проживал Женя Заколошный. У него было два недостатка. Во-первых, в его взгляде застыла врожденная нецензурная брань. Во-вторых, он с юных лет болтался без работы, а слоняться без дела допустимо только человеку думающему — иначе запьешь или спятишь. Была и загвоздка, походившая на бесконечно зреющий нарыв...
Женя Заколошный сидел с женой на диване, где им ничего не оставалось, как смотреть друг на друга, потому что в соседней комнате теща смотрела телевизор. Ей в дело шло все: латиноамериканские сериалы, принцип работы коллайдера, заседания Думы, жизнь членистоногих... Предпочтения у нее все-таки были — передачи о сексе. Дело в том, что руководство телеканалов полагало, что народ не умеет размножаться, и с этой целью показывало на экране, как это делается. Семидесятилетняя теща прилипала к экрану, вскрикивая от вида некоторых поз.
Женя обратился к жене:
— Антонина, растолкуй... Почему мы живем как маринованные огурцы в банке?
— Опять ты за старое...
— Пока твоя Дездемона здесь, нам светит не жизнь, а сумерки.
— Женя, не забывай, что квартира мамина.
Теща Дездемоной числилась по паспорту, но в быту ее именовали Дезой. Это дурацкое имя, седой пучок на макушке, ядовитая кривизна губ, ежедневная тертая морковь и, главное, захват телевизора, раздражали Женьку до тошноты.
— Женя, она старая и больная, скоро помрет сама, — успокоительно заверила жена.
— Да она морковку ест, нас переживет. Антонина, надо ее ликвидировать.
Это желание Женя озвучивал не раз. Перечисленные выгоды впечатляли: трехкомнатная квартира в кирпичном доме; денежный вклад на ее сберкнижке, видимо, немалый, так как Деза копила всю жизнь; иномарка в металлическом гараже, оставшаяся от ее мужа; ну, и открывался доступ к телевизору.
— Женя, а если купить второй телевизор и поставить в нашей комнате? — жена пробовала нащупать выход из положения менее экстремальный.
— А мой «Шарп», который я купил лично, ей оставить?
Супруга виновато поджала губы, потому что и верно предложила глупость. Но, чувствуя, что готова согласиться, произнесла то слово, которое до сих пор заменялось любым другим нейтральным. Она сказала:
— Женя, это же убийство...
— Убийство кого?
— Человека.
Женя полуобнял жену и прильнул к ней, словно решил поделиться тайной:
— Антонина, ты не сечешь обстоятельства. А слушаешь радио и телек иногда смотришь... Над кем теперь смеются?
— Над разными.
— Нет, не над дураками, не над пьяницами, не над чиновниками... Вчера мы смотрели эстрадный юмор. Артист объявляет: теща приехала. И в зале хохот. Только от одного упоминания. А реклама? Теща — вредная карга, воняющая горелым маслом.
— Женя, к чему ты клонишь?
— Тещи — не люди, за них и срока не дают.
— Но все-таки дают?
— А мы сделаем по-умному...
Ей хотелось узнать, как это — по-умному, но спрашивать было страшновато. И хотя Антонина была согласна, что жить со старухой стало невозможно, имелось одно препятствие. Для Евгения эта старуха была чужой, для Антонины же — родная мать. Тихим голосом, словно загодя хотела смягчить жуткий план мужа, она спросила:
— Женя, как это — по-умному? — Ей не хотелось употреблять слово «убить».
— Тонь, теща верующая?
— Нет, старая закалка.
— Значит, перед сном не молится. Вот я и спрошу ее вечером: «Молилась ли ты на ночь, Дездемона?»
— Не молилась, и что?
— А дальше по Шекспиру. — И добавил зло: — Тонька, отдай брюки!